Он стоял, опираясь на палку, совсем седой, еще не оправившийся от болезни. В углах его рта появились две скорбные морщины. Я не мог ему отказать.
— Хорошо, Николай Николаевич: восемь домов и четыре обыкновенных прораба.
Он улыбнулся, положил руку мне на плечо.
— Ты уже много сделал. Сейчас задача — сокращение сроков строительства. Время — вот главное. Это твой последний экзамен, Виктор.
Человечество изобрело часы, календарь, и ему кажется, что оно знает Время, что течет Время плавно: тик-так — качнулся маятник, прошла секунда, потом минута, час, сутки, и все сначала.
Но это не так. Замечали ли вы, как иногда медленно и мрачно плетется время, а бывает — мчатся дни…
И хотя по радио каждый прошедший час стали отмечать жалобными сигналами, а в шесть утра диктор объявляет, что наступил день, и сообщает дату, — все равно обуздать время не удалось.
Вот и у меня в комитете дни тянулись медленно, долго, а с возвращением на стройку время вновь заторопилось.
Контора управления разместилась в старом одноэтажном доме, чудом избежавшем сноса. Моя рабочая комната четыре метра высотой; левый угол занимает монументальная кафельная печь, которая почему-то навевает на меня грусть и будит раздумья о бренности существования. Окна и двери таких размеров, будто в доме раньше жили не обыкновенные люди, а семейка циклопов.
Эти дни я много работаю. Сегодня уже с утра ко мне бегут прорабы с жалобами на различные неполадки.
Капризничали башенные краны. Все, казалось, испытывали крепость моих нервов. Анатолий кричал, что срывается монтаж; начальник управления механизации Левков по телефону укорял меня за то, что мы приняли очень сжатые сроки монтажа:
— Бог мой… не перебивай меня… Ну, смонтируете этаж не за сутки, а за двое или трое суток… не перебивай, говорю… что, от этого мировая революция пострадает?
Кочергин, хитренько усмехаясь, говорил, что главк подсунул нам бракованные краны, и только Морозов многозначительно и торжественно молчал, и, как ни странно, это особенно донимало меня.
Приехала стройконтролер Анна Ивановна Ивашкина, высокая полная женщина с лицом цвета клюквенного киселя. Она ходила по всем корпусам и, показывая пухлым пальцем, каждый раз спрашивала: «Это что?»
— Где? Ничего не вижу.
Ответ злил ее. Она подходила к колонне, показывала на сварной шов:
— Это что?
— Это сварка.
Анна Ивановна укоризненно качала головой и величественно шла дальше, повторяя:
— Это что?
Через два часа она отбыла.
Некоторое время я молча стоял на перекрытии, но, увидев Гната, неожиданно для себя спросил, указывая на плиту:
— Это что?
— Плита, — удивленно ответил Гнат.
— Это что?
— Ящик… Да что это с тобой, инженер?
Я очнулся:
— Прости, Гнат, контролерша меня совсем закрутила.
К вечеру на стройку перестал поступать раствор.
Анатолий привел ко мне нашего нового диспетчера Любу, очень юное и хрупкое существо в синих брючках.
— Вот, посмотрите на нее, — закричал Анатолий, — забыла заказать раствор. Ну что с ней сейчас делать? — Он нервно забегал по комнате.
— Это правда? — как можно строже спросил я.
Она кивнула головой и стала озабоченно оттирать на пальце чернильное пятно.
Я позвонил снабженцу. Митрошин призвал на наши головы все громы небесные и потребовал немедленно четвертовать Любу.
Я смиренно молчал. Накричавшись вдоволь, Митрошин наконец смилостивился и сказал, что займется раствором.
Я повесил трубку.
— Но виноваты и вы, Анатолий Александрович, — надо проверять.
Мы заспорили, забыв о Любе, и вдруг она странно тонко заплакала.
— Вы чего? — недоуменно спросил прораб Анатолий.
— Ви-ви-ктор Константинович меня не руга-ет… — Люба плача выбежала из комнаты.
Мы смущенно посмотрели друг на друга.
— Пойду успокою, — сказал Анатолий, поднимаясь.
На стройку приехала черная «Волга». Строители знают, что на такой машине ездит большое начальство. Поэтому ко мне экстренно отрядили Петьку.
У «Волги» стоял заместитель начальника главка Левшин. Лицо у него словно застыло.
Мне никогда не удавалось скрыть свои чувства, и люди, которые внешне не реагируют на события, кажутся мне загадочными. Я невольно перед ними робею. Я рассказываю Левшину о ходе строительства, сбиваюсь и умолкаю.
— Ну? — произносит он.
— Все, — виновато говорю я.
— Не слишком подробно. — Он опускает веки. — Так что же вы все-таки собираетесь делать, чтобы войти в график?
Работа в комитете все же кое-чему научила меня. Раньше я ответил бы сразу, теперь сказал:
— Я подумаю и сообщу вам.
— Это единственно разумные слова, которые я услышал от вас за четверть часа, — сказал Левшин и недовольно спросил: — Не совершили ли мы ошибку, поручив вам такое сложное дело?
Я ответил, что ошибки не совершили.
Но Левшин не принял шутки.
— Я позвоню вашему управляющему, пусть поговорит с вами.
— …Ничего, ничего, Виктор, работай! — через два часа говорил мне приехавший на стройку Николай Николаевич. Он выглядел совсем плохо. — Ничего, держись. — Он ободряюще положил мне руку на плечо. — Рядом с новым всегда возникают трудности. Не суетись, не бегай, думай, и трудности отступят. — Он уже улыбался.