Владик кашлянул, умоляюще посмотрев на меня.
— Корней Петрович, я и Владик были бы вам очень обязаны, если б вы коротко сообщили суть предложения.
— Вы и Владик! — Опришко посмотрел на Владика — тот съежился. — Формула такова: мы организуем в вашем тресте автоматизированную систему учета и управления. Первая часть — учет. На каждой вашей стройке устанавливается такой информатор. — Опришко подошел к соседнему столику и привычно положил руку на серый цилиндр. — Шофер прибывшей автомашины вставляет жетон, соответствующий номеру рейса, в это отверстие, — Опришко показал на прорезь посередине информатора. — По радио передается сигнал к нам в институт, а отсюда уже по проводам к аппаратуре, которую мы устанавливаем в вашей диспетчерской…
— Понимаете, Виктор Константинович, прорабу не нужно ничего по телефону сообщать в диспетчерскую — все делается автоматически!
— Ваш аппарат, — не обращая внимания на реплику Владика, продолжал Опришко, — может быть настроен так, что все грузы, прибывающие на стройку, фиксируются только на бумажной ленте. Сигнал же подается диспетчеру, только когда машина запаздывает. Кроме этого, на ваших башенных кранах устанавливаются датчики. При поломке или длительной остановке крана в диспетчерскую также поступает сигнал.
— Ваши условия? — спросил я Опришко.
— Оборудование для автоматизированного учета мы ставим бесплатно. Ваша обязанность — неукоснительно выполнять инструкцию, неукоснительно!
— Скажите, Корней Петрович, разве в наш век бывают чудеса? Я говорю не о технике, хотя это, конечно, здорово. Я об условиях, — снова попробовал я пошутить.
Но он и на этот раз не принял шутки.
— Институт получил государственное задание внедрить автоматизированную систему учета и управления, — строго сказал он. — Госплан щедро выделил нам необходимые средства. И если уж говорить о чудесах, то чудо — это ваш приход сюда. Насколько мне известно, главные инженеры трестов не очень любят технику. Возни много, правда? — Он насмешливо посмотрел на меня.
— Срок? — спросил я.
— Если вы спрашиваете о своем тресте, — три дня; для главка — несколько лет; для всего Союза — не знаю. Ваша диспетчерская — очень небольшое звено, но, если хотите, начало государственной автоматизированной системы в строительстве.
— Понятно! Беремся, Владик?
— Да, — коротко ответил Владик. В какой-то момент на его лице появилось строгое и осуждающее выражение, точь-в-точь как на лице Опришко. Я не очень буду удивлен, если Владик сбреет свои черные вихры, — кажется, Опришко становится его идеалом.
Я подписал договор. Мы решили, что Опришко придет к нам на совещание прорабов.
— Строгий мужчина, — сказал Владик, когда мы выходили из института.
У меня на столе лежала целая гора почты. С тяжелым вздохом я принялся за нее.
Где-то я читал, что в последние годы зарегистрирована новая болезнь — «боязнь рака», и так она распространилась, что стала страшнее самого рака. Я посмеялся и забыл. Но вот когда меня перевели в трест, я заболел. Мой недруг назывался «боязнь бумаг».
Первое время я решил просто игнорировать бумаги; куча их росла на моем столе. Через два-три дня жизнь треста была нарушена: отовсюду непрерывно напоминали, отчаянно звонили телефоны. Приходя в кабинет, я всегда заставал озабоченных сотрудников треста, ведущих раскопки в бумажной куче на моем письменном столе.
Тогда я и заболел и ежедневно два раза в день отбивался от бумаг. Хотя я не завел резинового штампа для резолюций, но изучил и начал применять набор стандартных указаний. Например: «К исполнению», что означало:
«Я знаю, дорогой Петр Петрович, что исполнить вы не сможете, но ничего другого написать не могу — бумага важная». Или: «Срочно прошу переговорить»; получив такую резолюцию (я еще работал в стройуправлении), я по простоте душевной, запыхавшись, прибежал в трест.
— В чем дело? — спрашивает меня Костромин.
Едва переводя дыхание, отвечаю:
— Вот… вы просили срочно переговорить.
Я еще никогда не видел, чтобы человек так смеялся, с Костроминым был припадок. Когда он немного успокоился, то сказал:
— Какой вы еще ребенок, Виктор Константинович! Вы знаете, что значит эта резолюция?.. Эх, зелены вы! Резолюция означает: «Я не знаю, что тут писать, пусть письмо полежит, посмотрим».
Широкое распространение получила очень туманная резолюция: «К сведению». Она переводится примерно так: «Вы уж придумайте, Петр Петрович, сами, куда сунуть эту бумагу». Было еще много других резолюций-шифров.
Но примерно половина всей приходящей почты требовала немедленного ответа. Тут писалась обычная резолюция (не шифрованная!): «Прошу подготовить ответ». И ходила многострадальная бумага с такой резолюцией из рук в руки по трудному, тернистому пути.
Сегодня мне отчаянно везло. Все же из двухсот пятидесяти рабочих дней в году даже у строителей один бывает счастливым. В самом деле: с утра сдали гостиницу, потом — предложение института, превращающее нашу кустарную диспетчерскую в действительно современную ячейку управления производством, и вот наконец…
Я вызвал секретаря.