В моей душе живут два крикаИ душу мне на части рвут,Я встретил день войны великойНа полуострове Гангут.Я жил в редакции под башней.И слушать каждый день привыкНепрекращающийся, страшный,Войны грохочущий язык.Но под безумие тротила,Сшибающего наповал,Ко мне поэзия сходилаВ покрытый плесенью подвал.Я убегал за ней по следу,Ее душой горяч и смел.Ее глазами зрел ПобедуИ пел об этом, как умел.Она вселяла веру в душуИ выводила из огня.Война, каменья оглоушив,Не оглоушила меня.И я запомнил, как дрожалаЗемля тревогою иной.В подвале женщина рожалаИ надрывалась за стеной.Сквозь свист бризантного снарядаЯ уловил в какой-то мигВ огне, в войне, с войною рядомКрик человека — первый крик.Он был сильнее всех орудий,Как будто камни и вода,Как будто все земные людиЕго услышали тогда.Он рос, как в чистом ноле колос.Он был, как белый свет, велик,Тот беззащитный, слабый голос,Тот вечной жизни первый крик.Года идут, и ветер дуетПо-новому из-за морей.А он живет, а он ликуетВ душе моей, в судьбе моей.Его я слышу в новом гудеИ сам кричу в туман и снег:— Внимание, земные люди!Сейчас родился Человек!1960
<p>«…Это было ночью…» (Л. Пантелеев)</p>…Это было ночью, в убежище. После бесконечно долгой, томительной и одуряющей тишины, оживляемой лишь тяжкими старческими вздохами, кашлем и зловещим постукиванием метронома, — вдруг весело и победительно запели фанфары, объявляя конец воздушной тревоги. И маленькая девочка, задремавшая на коленях у матери, откликнулась на эту благую весть и вымолвила слово, означавшее для нее и выход из этого мрачного, холодного подземелья, и возвращение в теплую постельку, и сладкий безмятежный сон…
— Отбой! — сказала Ирочка Т.
В этот день ей исполнилось полтора года. И слово, которое она сейчас сказала, — первое слово, произнесенное ею в ее маленькой, но уже такой неудобной жизни…
(Из ленинградских заметок Л. Пантелеева)
<p>Самсон</p>Я в Петергофе не был никогда.И вот сейчас брожу среди развалин,Где красный щебень по земле развален,Где на столбах обвисли провода;Где голые, безрукие деревьяСтоят, как привиденья из поверья;Где старый храм с глазницами пустыми,Где пахнет мертвым запахом пустыни,Где дикая ночная тишинаНазойлива и смысла лишена.Мне кажется, когда глаза закрою:Песчаный берег, залитый волною,Граненые хрустальные стаканы,Прозрачное холодное вино,До синих звезд летящие фонтаны…В мечтах и снах нам многое дано.Когда жива мечта, я не поверюВ ничем не поправимую потерю.Пусть в явь земную переходит сок!Я вижу ясно, как на поле сечиИдет, крутые разгибая плечи,Неистовый, разгневанный Самсон.1944
<p>Стихи о необходимости</p>На тихих клумбах Трептов-паркаМогил в торжественном покоеДавно горят светло и яркоПионы, астры и левкои.И за судьбу земли спокоен,Ее простор обозревая,Стоит под солнцем русский воин,Ребенка к сердцу прижимая.Он родом из Орла иль Вятки,А вся земля его тревожит.Его в России ждут солдатки,А он с поста сойти не может. 
