«Для современного человека, – невесело подумал он, – в культуре, в традициях глубинных – истоки силы нравственной, моральная опора в жизни…» – и стиснул руки за спиной, предположил, например, такое: как если б живы были отец и мать и он бы к ним приехал… Ну хоть на месяц или два к добрым, к любящим, к уважаемым старикам!.. В благословенный, в деревянный, в белокаменный городок, в свои истоки, где сад за окнами, и покой, и ласка, и душевность, где книги всюду, портреты «старины глубокой»… в дом, которого не было у него никогда, как вовсе не было родного города никогда, ибо какие ж с отцом-военным и активисткой мамой могли быть собственные пенаты?…
– Ну, кто?… – бешено спросил Олег Петрович и послушал этот резкий стук, расцепив руки. – Кто там?! – Потом осторожно откинул все ж таки крючок на двери.
Неизвестный человек стоял в коридоре, очень худой, не двигаясь, тяжело сжимая зубы, кулаки его был опущены. Но стоял он настойчиво, даже устремляясь вперед, в старом, узком, длинном пальто, воротник его был поднят, а из-под кепки прямо на Олега Петровича горели, блестели и потухали дьявольские его глаза.
– А… – сказал Олег Петрович. – Вы… вы куда?! – сказал Олег Петрович.
Слабый, такой недостаточный свет был в коридоре, да и все двери слева так же, как двери справа, были притворены, только низенький Кирилл Афанасьевич с седой бородкой, в мягких домашних валеночках, в меховой безрукавке с зеленым верхом жарил рыбу на керогазе.
– Витя, – забеспокоился Кирилл Афанасьевич, прикручивая керогаз, и приблизился. – Очнись! Они переехали – Иван Сергеевич, Вера Павловна!
– Они переехали, отсюда переехали! – подхватил с облегчением Олег Петрович. – Увы. – И даже ладони развел от сожаления. – Получили квартиру.
– А Хэм, – не двигаясь, сказал сквозь зубы человек, – есть?
– Кто?
– Почитать. Хэмин-гу-эя.
– Нету, – вздохнул Олег Петрович. – Увы, нету.
Человек медленно, очень медленно, уничтожая, провел по нему глазами и пошел, почти не качаясь, прочь, к лестнице.
Олег Петрович поднял брови и поглядел на Кирилла Афанасьевича.
– М-да, – сказал ему добрый Кирилл Афанасьевич. – Рыбки не хотите?
Олег Петрович помотал головой.
Кирилл Афанасьевич улыбнулся сочувственно и потрогал тихонечко кончик бороды.
– Иван Сергеич, – пояснил он сочувственно, – был очень отзывчивый, вежливый и умный человек. Ленинградец бывший, как вы слышали, на пяти языках читает свободно. Да. Ну, если, к примеру, – улыбнулся Кирилл Афанасьевич, – хотя бы: что говорил Иван Сергеич о зеркале. К примеру. Когда человек смотрит в зеркало, – объяснил ему Кирилл Афанасьевич, – то это смотрит человек не своими, вообще не собственными глазами, а как бы глазами других людей. Представляете? Глазами тех, кто мог бы им заинтересоваться и оценить. Поэтому… – поднял он палец и замолк: заскрипела, двинулась осторожно Ниночкина дверь, и мелькнула там черная Ниночкина челка на испуганном лице и даже ее смуглое, ее пышное голенькое плечо! Все мелькнуло там, э-эх, мелькнуло и исчезло…
– М-да-а-а, – от души прошептал Кирилл Афанасьевич, опуская палец. – Хороша.
– Ммм, – помялся Олег Петрович, краснея. – Это, знаете…
– Хороша, хороша, я знаю!
Маленький Кирилл Афанасьевич, задрав белую свою татарскую бороду, сощурился от сочувствия и понимания.
– Послушайте, – сказал нетвердо Олег Петрович. – Давайте лучше покончим с зеркалом, пожалуйста.
– А, – замотал головой Кирилл Афанасьевич, – прошу прощения, зеркало… Виноват и прошу прощения. Значит, что? Значит, смотрит в зеркало человек глазами тех, кто мог бы его оценить, так? И поэтому представляет он в зеркале свое значительное, или свое доброе, или свое решительное лицо! То есть, как говорил Иван Сергеич, – заулыбался он, – человек вообще видит совсем не то, что есть на самом деле.
– Совсем не то?… – сказал Олег Петрович. – Ну, спасибо.
– Пожалуйста, – кивнул с удовольствием Кирилл Афанасьевич. – Вы заходите ко мне, заходите через полчасика! Чаек попьем, все уясним.
Кирилл Афанасьевич, как известно, был прекраснейший человек, математик на покое, и Олег Петрович, прижав ладонь к сердцу, захлопнул дверь. Потом запер ее старательно на ключ один раз и два раза, плюнул и пригладил волосы.
– Ко всем чертям, – прошептал Олег Петрович яростно, направляясь к столу, – ко всем чертям! – И, придвинув табуретку, перечел с карандашом в руке свой длинный план:
а) Просм. лекц. (то есть просмотреть лекцию на завтра).
б) Выгл. руб., чист. носк. (выгладить рубашку и приготовить чистые носки на завтра).
в) Напис. М. (написать жене в Ашхабад).
г) …
– Чист. носк., – выругался Олег Петрович и начал быстро письмо жене.
«Дорогая Муся!
Если бы ты знала, я ведь соскучился без тебя, честное слово. Да и по Генке я соскучился, хотя он, возможно, нечасто думает о своем отце, тогда как, если бы…
(„Тогда как, если бы“ Олег Петрович зачеркнул и остановился невесело. Только маленький свет горел на столике, и стояла головой к столу вплотную раскладушка, чтобы удобнее читать в постели, а за окном с сосульками падал, падал, падал снег. Олег Петрович закусил губу.)
