Он сделал знак рукой, и тут же из двери за спиной у него двое в больничных халатах вынесли нечто похожее на ксилофон на высоких ножках. Доктор посторонился, и они установили это посередине «сцены».
Затем вернулись, поставили справа от него мне уже непонятное: большой барабан, он торчком помещался в раме, и к нему была колотушка на рычаге, у рамы внизу еще педали, а сверху плашмя оркестровые медные тарелки.
Я сидел, повторю, с левого боку; напротив, так же боком, стояло пианино, только оно было обычное.
– Внимание! Начинаем сеанс, – сказал доктор и хлопнул в ладоши.
Из дверей позади него один за другим вышли три совершенно, как показалось, одинаковых человека в таких же наглаженных врачебных халатах и мгновенно разошлись.
Первый с молоточками встал у ксилофона, второй сел за пианино, третий изготовился у барабанно-педальной рамы. А главный доктор… Он повернулся лицом к трио и воздел руки, как дирижер.
И вот: тихо-тихо, словно стеклянные, тронули молоточки ксилофон; тихо-тихо, глухо ударил барабан, и вступило пианино, разливаясь колокольцами, и подхватили колокольца кастаньеты.
Что? Какие кастаньеты? Но это человек-оркестр у барабанной рамы так зацокал деревянными ложками – русскими кастаньетами. А доктор-дирижер, приглушая, плавно повел руками.
Я ничего не понимал. Я различал, но смутно, то шлягеров обрывки, а то «из края в край вперед иду, сурок всегда со мною», а то на пианино изливалась, изливалась колыбельная. И постепенно, постепенно я почувствовал, что у меня, как у новорожденного, закрываются глаза.
– Колдуны… – выдохнули сзади. Я обернулся и увидел, что в рядах почти у всех теперь глаза закрыты.
Гипноз, – понял я и последнее, что увидел, – согнутые пальцы пианиста, бегущие по ласковым клавишам; пальцы были длинные и тонкие и похожи на паучьи лапы.
Домой в Курыгино мы шли медленно, расслабленные. Растянулись по лесной дороге, и никто – до чего непохоже – не разговаривал. А моего Гриши со мной не было, жаль, он был в шалаше. Дорога эта в больницу и к Василинову была совсем с другой стороны от нашего дома и озера.
Но вот показалась околица, там плотной кучкой стоял патруль.
Почему днем… – подумал я и заметил, что не один атаман, а все патрульные вооружены. И рука атамана покоилась на эфесе шашки.
– Поймали! – объявил он громко. – Слышите?! Мы поймали.
В Доме культуры справа от кинозала в коридоре стояла вдоль стенки длинная очередь. Смотреть пойманную, как я понял, пока не пускали. Главная же дверь в зал, не боковая, была как обычно заперта.
Иннокентий Демьянович подравнивал очередь, прохаживался вдоль нее. А патрульные и Саша стояли у входа снаружи, сдерживали толпу желающих.
Я стал в очередь и начал слушать лекцию из динамика, лектор объяснял подробно, каким способом укрощают нечистую силу.
Двое впереди меня переглядывались, кивали, я услышал даже шепот: «Сжечь…» Лица у них были странные, или это мне чудилось после мирного гипнотического концерта.
Потому что у очень добродушного этого человека в кепке в лице явно было что-то бычье. А переглядывался он с молодухой-старухой, удивительно мне напомнившей нарумяненную жабу.
Ну нет! Я не выдержал и сделал шаг из этой очереди-строя в сторону. Алиса красивая была, молодая!.. Чтоб вас всех черт побрал!
Я быстро пошел вперед вдоль стоявших у стенки в затылок друг другу людей.
– Надо проверить, – сказал я первое, что мелькнуло в голове. – Там, знаете, электричество.
Я стоял у начала очереди у боковой двери в зал. За спиной я услышал сапоги атамана, они приближались, но он еще был далеко.
– Электричество? – повторила женщина с повязкой на рукаве, патрульная, она собой загораживала дверь. Люди в начале очереди надвинулись тут же.
– А-а, – сказала вдруг патрульная, узнавая, – инженер. – И хихикнула. – Вегетативец! – И тут я тоже узнал женщину из столовой Хлебозавода в мужском облупленном псевдокожаном пальто.
– Но это не сюда. Проверять. Вон… – И показала на дверь не в зал, а куда-то прямо.
Я открыл ее, там было темно, и лестница шла вверх.
Когда я вошел, я сразу захлопнул дверь за собой. Нашел ощупью тяжелый крюк, накинул на петлю, запер. Я все делал в темноте машинально – главное, чтобы они не кинулись за мной.
Потом осторожно, только не споткнуться, пошел по лестнице вверх.
Какой был, хотя и слабый, расчет? Может, на сцену выйду в зал. Хоть куда-нибудь выйду. Внутрь. Главное – опередить их. Это важно, если хочешь… Да, хочешь!
Я шел по лестнице вверх. Потом она кончилась. Прямой пол, стропила какие-то, и далекий колебался свет. Свечи?… А голос лектора словно приблизился, он продолжал свое, о нечистой силе.
Очень тихо ступая, я пошел на голос и свет.
Вот и свечи. Впереди. Я остановился.
Свечи окружали накрытую чем-то лежащую на полу фигуру. Некоторые догорали, маленькие, и были похожи на изогнувшихся червей.
Я все стоял и оглядывался. Но не было того, кто говорил. Никого не было. И я подумал, что идет передача из радиоузла.
Тогда я наклонился и начал приоткрывать наброшенное на лежащую фигуру покрывало.
