Подойдя к кассе, я оглядываюсь. Голова Доры с пышной копной кудрявых волос мелькает в стекле двери. Это вижу я. Значит, видит и кассир.
Я выхожу на улицу и протягиваю Доре вафельный рожок с подтаявшим красным шариком сверху.
«Мороженое? Это и был твой сюрприз?»
Дора разочарована. Дора ожидала чего-то большего.
Но если тот, кому вы доверяете, ведет вас странным маршрутом, на какое место в списке предположений вы поставите «отстойный сюрприз»? Явно выше предположений «алиби» и «убийство».
«А что, ты не любишь мороженое? Ну давай мне, я с удовольствием управлюсь вместо тебя».
«Ну уж дудки!» Дора улыбается. Дора забывает о том, какой странный маршрут мы проделали вместо того, чтобы сразу поехать к ангару, по пути к которому полно мест, где делают мороженое намного вкуснее этого.
Я поднял твой рюкзак и открыл его, Эндрю.
Тем выстрелом, сам того не желая, я освободил тебя. Подарил шанс на новую жизнь, без душевной боли и страданий. Жизнь с чистого листа. Я и теперь заклинал тебя оставить свои вопросы в прошлом и уйти. Но ты остался. Ты жаждал правды.
Я поднял твой рюкзак.
Правда в том, что мы оба виноваты в их смерти. Мы оба недоглядели за ними.
Правда в том, Эндрю-детоубийца, что в тот вечер оборвались две жизни.
С окровавленными лицами и багровыми следами на шеях, они лежали в паре футов друг от друга. Это их кровь я видел на металлических внутренностях старых машин. Софи Гаррет и Дора Гудман. Четырнадцати и десяти лет.
Это были моя дочь и твоя младшая сестра.
Я поднял твой рюкзак, Эндрю. И раскрыл его.
Распухший от времени и бесконечно перечитываемый тобой, там лежал дневник с ее именем на матово-красной обложке.
Дневник моей Софи.
Солнце раскалило металлический настил так, что вполне можно приготовить себе омлет с беконом.
Я подкладываю под себя рюкзак, надвигаю бейсболку на лоб и ложусь.
Желто-красный ромб неправильной формы маленькой точкой кружит высоко в небе.
Эмоциональная память – самый ненадежный союзник. Она предаст вас. Со временем она обязательно вас предаст. Исказит ощущения, некогда испытанные. Или сотрет их вовсе. Она все время требует пищи; требует, чтобы вы подпитывали ее, фиксируя прошлое на видеокамеру, диктофон или на бумагу.
Мы давно съели наши ланчи. Через пару часов солнце начнет клониться к закату.
Эмоциональная память – наш враг. Собирая по крупицам эмоции, я не могу позволить себе такую роскошь, как забыть.
Забыть все, что подарили мне Геракл и рыскающий в траве Рэндольф; мертвый Джаспер и слезы Нэда Спенсера; Эл-Три-Фута…
Но важнее всего – я не могу позволить себе забыть то, что случится через несколько часов.
Не думайте, что воспоминания будут кормить вас эмоциями до конца ваших дней. Фиксируйте их.
Перед тем, как сегодня утром Эндрю и Дора пришли к нам, перед тем, как мы прыгнули на велики и купили мороженое; как я улеглась на рюкзак и весь день наблюдала за Дорой, поднимающей в небо воздушного змея; перед тем, как наступил последний день ее жизни, я осознала, что память – мой враг.
От Геракла не осталось ничего. Спенсер и его дохлый пес растворились в блеклых воспоминаниях того летнего дня, когда папаша решил вывести нас в парк Кеннет Хан на мой двенадцатый день рождения. И даже глаза Эла, налитые кровью из-за лопнувших капилляров, проклятая память превращает в кинематографическую пустышку, будто я видела все это на экране телевизора, а не в реальной жизни. Пальцы забыли тепло его шеи; забыли, как бились под ними вены.
Эмоциональная память, не доверяйте ей самое ценное, что только есть: пережитые ощущения.
И перед тем, как сегодня утром Эндрю и Дора придут к нам, я завела этот дневник.
Мы на крыше старого ангара. Дора запускает змея. Ест сэндвич, рассказывает о своем прошлом, о жизни в России, о годах, проведенных в детдоме после смерти родителей; а потом опять возвращается к змею; она лежит рядом, я слушаю о том, как их с братом усыновила бездетная пара, мистер и миссис Гудман; и снова воздушный змей болтается над нашими головами. Иногда я ей помогаю. Иногда она спрашивает, что я пишу в дневнике («дневник – это личное, Дора»), иногда, когда устает, садится на край крыши и что-то щебечет не умолкая. Я почти не слушаю ее. Весь день, что мы провели здесь, я вела этот дневник.
Я воскрешаю свои эмоции и записываю их. С самого начала. С того дня, как нашла Геракла, толкающего своими массивными лапками смятую банку из-под газировки.
У меня начинает ныть запястье.
Не страшно. Я уже заканчиваю. Теперь пора показать Доре, где ей нужно встать.
Для чего?
Это сюрприз.
Появляется картинка.
Детектив Адамс держит его на прицеле.
«Я не собираюсь в тюрьму, детектив».
Адамс:
«А я не собираюсь тебя отговаривать. Я хочу, чтобы ты, сволочь, сдох.
Так что прыгай, иначе я все равно вышибу тебе мозги.
Только ответь на один вопрос. За что? За что, тварь, ты убил всех этих девочек?
