— Я чертовски напуган, Потрошитель, — признался Син, опустив голову. — Честно говоря, ещё пару минут назад мне хотелось просто… сдохнуть. Не было желания продолжать жить, особенно когда понимаешь, что всё это время все твои мысли, слова и действия принадлежали не тебе. Собственно, я и сейчас не знаю, что делать, как говорить и какие эмоции выражать. Всё в один момент стало… каким-то чересчур сложным, — подросток поднял взгляд вверх и посмотрел на яркие лампы слегка влажными глазами. — По правде говоря, когда он всё рассказал, мне хотелось просто протянуть ему руку и дать ему сделать со мной всё, что он только пожелает. В конце концов, я с самого начала был только его игрушкой, так что ничего бы в моей жизни не поменялось. Наверное, он бы стёр мне память о себе, своей причуде и своих действиях, чтобы я был более уверенным в его приказах, которые бы считал своей волей и своими желаниями. И знаешь, я был почти близок к этому решению, но… что-то внутри меня продолжало бороться. Какой-то… неизвестный мне голос прозвучал в голове, и он просил меня не сдаваться. Он показался мне знакомым, хоть и слышал я его впервые, но именно этот голос помог мне не впасть в бездну окончательно. В добавок, когда я увидел Грима и услышал его слова, что-то внутри меня щёлкнуло. Голос не звучал, но вот в груди появилось странное тепло, которое я ощущаю до сих пор. Видимо, это из-за того, что он назвал меня своим внуком, — парень слегка поёжился. — Не знаю, что это означает, но его слова, безусловно, внесли свой вклад в моё «пробуждение». И теперь, когда я хоть немного соображаю, мне кажется, что я должен вновь побороться с отцом и постараться его победить.
На лице подростка была лёгкая улыбка, что излучала слабое тепло, а из правого его глаза потекла маленькая и одинокая слеза. Заметив появление последней, Айкава быстро стёр её рукой. Лишь на секунду на его лице можно было увидеть неслабое удивление, но через мгновение оно заменилось обычным серьёзным выражением.
— Не знаю, что будет дальше. Быть может, мне удастся победить отца, и тогда я обрету свободу, которую никогда не имел, — юный злодей поднялся на ноги и слегка размялся. — Но может быть и такое, что я проиграю, и в таком случае мне хочется верить, что я успею прикончить себя раньше, чем он успеет взять меня под полный контроль.
— Ты даже готов умереть, чтобы не дать ему управлять тобой? — потрясённо спросил Густавсон.
— Вся моя жизнь — ложь, которой управлял отец. Мне кажется, что, учитывая это, ей можно легко пожертвовать, ибо никакой ценности она уже не имеет. Тем не менее,— Син позволил себе ухмыльнуться, — я не собираюсь просто так прощаться с ней. По крайней мере, ровно до того момента, пока не убью этого ублюдка, что, будучи самым слабым, никчёмным и просто трусом, повесил вину на всех, кроме него самого. Даже жену свою убил лишь из-за того, что та оказалась смелее и сильнее его. Грех будет не забрать такого с собой, если всё же мне предстоит сегодня умереть.
Почувствовав, что тело слегка отошло от боли и усталости, Син решительно устремил взгляд на вход в коридор, намереваясь вновь отправиться на схватку со своим отцом. И он бы сделал это незамедлительно, да только вот его внезапный и не совсем желанный собеседник не хотел так просто его отпускать.
— Почему ты продолжаешь бороться? — искренне не понимал Клаус. — Ты ведь понимаешь, что тебе не победить, и осознаёшь, что уже проиграл. Так почему же ты продолжаешь делать то, что бессмысленно и бесполезно? Какой в этом смысл?
Юный злодей взглянул в глаза Густавсона, что были наполнены страхом и непониманием, пытаясь понять, чего тот пытается добиться.
— Видимо, как бы я того ни хотел, моя душа всё ещё не может сдаться, — лучшего ответа Син просто не имел. — Тело и разум уже сломлены, но не душа, и только она заставляет меня двигаться дальше. Тут нет никакого рационального объяснения, — пожал плечами он. — Другой вопрос в том, что именно ты хочешь услышать? Ты продолжаешь спрашивать меня об одном и том же, хотя все ответы я уже выложил. Чего ты хочешь добиться? Я не понимаю.
Лицо Клауса изменилось, как будто он потерял последние остатки уверенности. Он посмотрел на Сина с недоумением, брови его нахмурились, глаза стали более напряженными. Руки и плечи напряглись, словно он не знал, что делать. В его глазах читалось какое-то беспокойство, а лицо выражало смешанные чувства от удивления до недовольства. Видно было, что он пытается понять, но что-то в ответах Сина заставляло его чувствовать себя неуверенно.
Наконец, буквально через минуту уста Густавсона разомкнулись. Он долго думал, стоит ли говорить кому-то об этом, но сейчас не было причин скрывать то, что он таил внутри себя целые годы. Ему давно хотелось кому-то раскрыться, и лучшего момента, чем этот, было просто не найти.
