Дженсен болезненно закашлял и принял лежачую позицию. Силы с каждой секундой покидали его, потому он не хотел их тратить для того, чтобы поддерживать сидячее положение.
— Поздравляю с победой, Син, — произнёс он.
— И стоило ли это того? — поинтересовался подросток, присев рядом. — Ты мог жить дальше, мог… сражаться вместе со мной на одной стороне. Ты… мог продолжать заниматься наёмничеством. Это же твой смысл жизни!
Дженсен не сразу начал отвечать на это высказывание. Его взгляд был обращён на ночное небо, которое в тот момент было полностью закрыто серыми облаками. Мужчина желал увидеть звёзды напоследок, но, увы, природа имела на эту ночь совершенно другие планы, и поспорить с ней он никак не мог.
— Я просто устал, Син, — начал говорить бывший солдат. — Всю свою жизнь я наивно полагал, что сам решаю, что мне делать, и сам принимаю решение, чем мне пользоваться, и каким мне быть. Считал себя свободным человеком, который делает лишь то, что он хочет, и верил в то, что никто не способен изменить этот ход вещей. На деле же никакой свободы у меня не было, — тяжело выдохнул он. — Вся моя жизнь состоит из поистине ужасных вещей. Отец меня никогда не любил, и он никогда бы меня не признал, хотя я отчаянно верил в это. Силы, которыми я пользовался, вовсе мне не принадлежат, ибо, как оказалось, родился без них, и мне вживили эту причуду, когда я был ещё ребёнком. Отправиться на войну я тоже решил не сам — отец приказал, а я покорно склонил голову и согласился, надеясь на то, что он перестанет называть меня своим главным разочарованием. Чёрт побери, я всю свою жизнь желал его признания, но даже тогда, когда я целился в его голову из пистолета, он не признал меня. Даже смерть не изменила его позицию, а это о чём-то говорит, — прикрыл глаза Тодд, чувствуя лёгкое жжение. — Мне казалось, что я нашёл себя на той войне. Думал, что вот оно — то, в чём я действительно хорош! Хорош в убийствах, в разрушениях, в отнимании жизней… по приказу кого-то сверху. У меня ничего не было, во что я бы мог верить тогда, потому принял для себя, что никогда не нарушу приказов, ибо, если я облажаюсь даже в этом деле, вновь стану бесполезным и никчёмным человеком, который может только разочаровывать. Думал, что в этом и есть моя свобода — моя свобода выбора! На деле же… я стал обычным пленником безвыходности, и с того момента я перестал видеть в жизни что-либо другое. Я… убивал, убивал, убивал, убивал и ещё раз убивал. Столько людей покинуло этот мир из-за меня. Со временем я начал понимать, что делаю… что-то не так, но остановиться уже не мог, ибо, остановившись, я бы сделал весь свой путь бессмысленным, а это значит, что я вновь бы стал тем, кем быть не хотел.
Из его груди раздался глухой, болезненный кашель, а из уголков рта потекла кровь. При каждом вдохе острый укол боли охватывал его, словно напоминая о неизбежности конца. Дыхание становилось тяжелым, неуправляемым, и каждый его выдох был похож на последний.
— Моя душа желала остановиться, желала прекратить этот ужасный путь, но я… боялся. Мне было страшно, Син, понимаешь? Я боялся стать… бесполезным, потому продолжал делать то, что когда-то признал собственным смыслом жизни, — он вновь закашлял, что на несколько мгновений прервало его речь. — В один момент в мою голову пришла мысль, как закончить всё это. Мне… мне нужно было провалить миссию, чтобы я закончил свой путь — именно такой конец был для меня идеальным. Что было грустно, так это то, что я не мог намеренно стать слабым, не мог поддаться кому-либо, ведь это шло вразрез с подчинением приказам. Все мои жертвы были на порядок слабее меня, что, разумеется, не давало им возможности победить меня. Потому я стал желать, чтобы когда-нибудь на моём пути встал враг, который окажется сильнее меня. Я стал мечтать о поражении, — улыбнулся он.
— Так вот оно что, — догадался подросток. — Вот почему ты отказывался заканчивать сражение.
— Ты, Син — мой идеальный враг, о котором я так долго мечтал. Ты стал тем, о ком я просил Бога с того дня, когда начал мыслить о поражении и провале миссии, и, наконец, Бог услышал меня. Моё желание… исполнилось, — слабо рассмеялся он. — Я… так рад.
— И чему же ты рад, придурок? — спросил Айкава, на чьих глазах уже виднелись слёзы. — Ты хоть понимаешь, что умираешь? Твоя жизнь закончится здесь! Какого чёрта ты так радуешься этому?! — мокрые дорожки образовались на его лице, и он даже не пытался их как-то скрыть.
— Ты бы… смог жить, осознавая, что вся твоя жизнь — не более, чем иллюзия? — внезапно задал вопрос мужчина. — Что бы ты сделал, осознав это?
— К чему этот вопрос? — искренне не понимал подросток.
— Я сломался, — тут же ответил мужчина. — Я оказался слаб перед жестокой реальностью, и это сделало меня рабом безысходности. Советую тебе подумать о том, как бы поступил ты, узнав, что вся твоя жизнь, которую ты считал настоящей — не более, чем кем-то созданная иллюзия, и большинство выборов в ней не принадлежат тебе.
