Я подхожу к Лауре, которая запыхалась не меньше Терезы, потому что постоянно вынуждена поправлять разметавшиеся локоны модели.
— Она как пружинка! — шепчу я.
Лаура пожимает плечами.
— Кокаин всегда веселит.
Без пяти пять я без сил плюхаюсь на стул. Все съемки по плану закончены, всего пятнадцать (как я потом узнала, это много — Конрад работает быстро). Я участвовала в шести сессиях: трех одиночных, двух двойных и одной тройной — и устала как черт. Причем не физически, хотя это тоже есть, — принимать позы сложнее, чем я думала, — а психологически. Весь день я была как на иголках: наблюдала, слушала, старалась не путаться под ногами. И это еще не конец.
— Поедешь сейчас в «Нейманс», купишь все по списку Винсента, — приказывает Фроуки. — Дома смоешь пол-лица и будешь краситься, пока не получится, как надо.
Я переодеваюсь, несу книжку квитанций к свободному столу и начинаю заполнять, сколько часов я отработала.
Меня хлопает по спине холодная рука.
Я вздрагиваю.
— Что ты делаешь?
— Заполняю квитанцию.
Фроуки хмуро переспрашивает:
— Что-что?
Я неразборчиво сказала? Откашливаюсь.
— Заполняю квитанцию… — показываю ей, — …за сегодня.
Лицо Фроуки становится еще более хищным.
— Разве Луи тебе не сказал? Твоя сегодняшняя зарплата переходит к Винсенту за обучение. — Она выдвигает подбородок вперед. — Ведь мы выписали его из Нью-Йорка!
Я смотрю в квитанцию и пытаюсь сообразить, что же это такое. Да, я новичок, но даже в захолустном Милуоки я зарабатываю семьсот двадцать долларов в день. Неужели мне не собираются ничего платить?
Холодная рука ущипнула меня за бок.
— И сбрось этот щенячий жир!
В первый день я столкнулась сразу со всем: с наркотиками, диетами, придирками к мельчайшим недостаткам. В меня тыкали пальцем, щипали, кому-то дали пощечину. Но все это за долгую дорогу домой растворяется. Бесследно исчезает. Остаются лишь два образа: Айяна и Тереза, танцующие на фоне белой-белой стены. Грациозные. Прекрасные…
— Я так тоже могу, — шепчу я дороге. — Я научусь!
— Ш-ш-ш! Тише!
Мама, осторожно ступая, идет по набережной и несет торт, горящие свечи придают всему некую торжественность, хотя торт слегка кособок. У края стола для пикника она останавливается, бросает взгляд на других хористов, размыкает губы и заводит:
Я улыбаюсь, глядя в стол. Потом поднимаю глаза на мать, отца, Томми и Кристину. Мы собрались всей компанией, чтобы отметить мой день рождения, как отмечали его последние десять лет. С тех самых пор, как родители устали от городской жизни и переехали из Милуоки к озеру Балзам, Висконсин, и к восьми тысячам тремстам семи жителям поселка Балзам (в десяти минутах от Окономовока, в тридцати пяти минутах от Милуоки и в двух часах езды от Чикаго) добавилось еще четверо.
— Эм, загадывай желание! — кричит отец. Как всегда: будто я забыла, что делать. Набираю воздуха и дую. Свечи моргают и тают. Капельки воска тихо падают на глазурь, как ягоды в снег.
— Вот умничка! — Отец глотает пива прямо из бутылки и заводит: — «She was just seventeen, you know what I mean»…
О, нет!
— «And the way she looked was way beyond compare»[24]…
Только не это!
Папа вышел на середину набережной, раскачиваясь как моряк на палубе. Уже порядком надрался. И выглядит как шут. Длинные седые патлы свисают с лысеющей макушки. Джинсы выцвели и заштопаны разноцветными лоскутками. На ногах старые резиновые шлепки, изношенные, как сдутые шины. Комик какой-то.
— Пап, погоди! — ухитряюсь вставить я. — Мне восемнадцать!
— Да ну? — Он качается так сильно, что чуть не падает. — Уже?
— Уже, — киваю я. Уже… — Ты это пел в прошлом году, помнишь?
Папа ухмыляется.
— Неудивительно, что у меня так здорово выходит! — Он потирает ладони. — Ладненько, что поем про восемнадцать?
Все молчат.
— А, знаю! — подскочил Томми. — Как насчет «У каждой розы есть шип»[25]?
— Эй! — обрываю его я. — Не грубить имениннице!
Томми начинает напевать. Я пихаю его в грудь.
— Вот, Томми! — Мама быстро кладет на тарелку кусище торта и ставит перед братом. — Это хоть ненадолго тебя займет.
— Сомневаюсь, — бурчу я. — Уж больно его много!
Это правда. Каждый раз, когда я вижу старшего брата, он еще массивнее и выше: синие глаза над горой мышц. Но сколько бы говядины, мороженого и пива он ни поглотил, все впрок, все идет в твердые бицепсы, трицепсы и пресс, потому что он целыми днями занимается спортом. Видите ли, в детстве Томми бросал бейсбольный мяч, в старших классах — футбольный, на газоне — фрисби, через озеро — бумеранг… Бросал, бросал и добросался до футбольной команды Висконсинского университета. Теперь он может есть все, что захочет. Нечестно.
На тарелку падает комок глазури. Мама цепляет его пальцем и кладет в рот.
