Насладившись Коршем, мы к 12 часам уже вернулись домой. Снова оханье и стоны при опускании в постель. И снова согревание простыни по способу тельного отопления…
Наконец мы в постели… Прошло четверть часа в молчании. Никто из нас ещё не спал.
Вдруг за стеной послышалась возня, и глухой женский голос заговорил, как будто продолжал начатую речь:
– Вот увидите. Буду я ходить по Тверскому бульвару. Как вы меня держите? Не могу я этого переносить. Я барышня, я удовольствий каких-нибудь хочу. Платья все скверные. Я есть хочу. Что я сегодня ела? Вы с голода меня уморите!
Я удивлённо взглянул на товарища.
– Это дочь хозяйки с матерью разговаривает, – отвечал он мне на немой вопрос.
– Да откуда же я возьму? – слышался другой голос.
– А мне какое дело… И уйду, вот уйду от вас. Пансион кончила, а по бульвару всё-таки буду ходить. И почему…
– Вот этак уже целую неделю, каждый день, – шептал мне товарищ. – Все нервы вымотали.
А глухой, надтреснутый голос всё звучал, всё звучал за стеной. Голос безразличный, монотонный до отупения.
И казалось, что он долбит мозг, как капли воды, размеренно и бесконечно капающие на голову… Прошло полчаса, час. Голоса всё не смолкали. Я чувствовал, что голова моя наливается свинцом. На руках и ногах лежала тяжесть. И не было сил подняться.
– Ведь это чёрт знает что такое! – крикнул мой сосед в исступлении. – Спать невозможно!
Голос умолк. Но через пять минут снова продолжали свою песню, свою озлобленно-безразличную песню, которой ни до чего нет дела…
И так повторялось каждый день.
Через месяц мы с большим трудом разыскали себе новую квартиру.
Дня через два после того, как мы переехали, я нарочно пошёл взглянуть, пустуют ли наши комнаты.
Билетика на воротах не было.
– Кто занял комнаты? – спросил я у дворника.
– Вчера-с какие-то два студента переехали…
Московский студент всегда немножко голоден.
