Я открыл глаза в темноту, заранее зная, что ещё не ночь, что я в номере один и нужно идти срочно искать Свету. Я, наконец, выспался и о возможной вине своей уже не думал, хоть и не помнил, как заснул после плавания. Я должен был предвидеть, что постоянная усталость и алкоголь сыграют со мной эту злую шутку. Я чувствовал, что меня не было часа четыре, и как раз за это утраченное время в жизни случилось что-то непоправимое и окончательное. Но подавленности не было. Я был трезв и готов ко всему – как зомби.
Я почему-то знал, где она и с кем. Оказалось в точности так, как я представлял себе – она сидела напротив Тани за пластмассовым столиком подле высвеченного бассейна. Их локти симметрично опирались о стол друг против друга, и я сразу понял, что они давно и серьёзно разговаривают о чём-то.
Я подошёл и попросил всем чая.
– Did you sleep well? [21] – спросила Таня с умной улыбкой.
Я беседовал с ней о ситуации в Косово, о российских тинейджерах, о труде аниматоров и о ночной жизни в городе, которая, как выяснилось, не уступала Ибице. Моё боковое зрение было целиком устремлено на Свету, которая лишь изредка вставляла в разговор случайную фразу. Света рассматривала моё лицо, уходила в себя и опять странно, оценивающе смотрела на меня, думая, что я увлечён диалогом. С Таней поэтому держался я уверенно, доброжелательно и всё время подливал ей чаю. Её английский был не достаточен. Он был безупречен.
Я просидел с ними часа два, пока всё в отеле не замерло. На прощанье Таня погладила Светино плечико, меня же в шутку пожурила и обещала сдать местной полиции за растление малолетних.
Я обменялся за всё это время со Светой лишь несколькими нейтральными улыбками. Оставшись с ней наедине, я почувствовал, что в воздухе витает приговор, и не терпелось уже разрешиться от этого бремени.
– Кири-кири, – сказала Света ящерке, застывшей на белой стене, и чуть придавила её пальчиком. – Какая клясная. Бедное несчастное животное.
Я был готов размазать ящерку по белой стене вместе со Светиным пальцем.
– Светик… – сказал я в номере.
…и чуть не отпрянул. Она обернулась и посмотрела на меня в упор – как на незнакомца.
Но, вскочив на следующее утро ни свет ни заря с ожиданием в глазах (ура, самая главная экскурсия – погружение на субмарине!), вела себя как ни в чём не бывало. Тем более что утро это нежданно, с лёгкой её же руки, отметилось чрезвычайным событием, перед которым всё тушевалось, прощалось, меркло, блёкло, уходило на далёкий задний план.
Само погружение явилось настолько никчёмным и, скажем прямо, позорным мероприятием, что даже Света скоро угасла: сколько можно смотреть, как в телевизор, на редких сероватых рыбок, кормящихся из рук бедных аквалангистов! Бедных – потому что лишь наши штатные дайверы в открывающейся скучнейшей панораме подводного мира пытались хоть как-то развлечь публику профессионально невинным заигрыванием через иллюминатор и жидким рыбным хороводом, отработанным годами практики. В конце законного получаса в толще воды и вправду начал вырисовываться мутный остов какого-то нефтевоза, затонувшего в Ларнакском заливе лет тридцать назад, но смотрелось всё это так вызывающе куце, что стало немножко стыдно за певучую экскурсоводшу (бывшую искусствоведшу), за себя, так легко попавшего под трал туристического надувательства, и очень-очень обидно за Свету, которой эта экскурсия адресовалась. (Сколько ни тормошил я свою встревоженную интуицию, знаков охлаждения после вчерашнего не отметил – всё было ровно и по-доброму, как всегда.)
Ха, как раз за Свету можно было переживать меньше всего.
Когда шлюпка примчала нас к берегу, таинственным образом включилась череда обстоятельств, без которых скучен был бы мир. Среди дремлющих у причала катеров оказался и тот, вчерашний; мы немного отстали от группы; капитан случайно заметил нас и помахал рукой, а при появлении Светы всё та же клетка с попугаями случайно заверещала так, что капитан спустился с мостика, покрутил усы и, открыв цепочку трапа, впустил нас на судно. Мы подошли к попугаям – попрощаться. Безошибочно оказался в Светиных ладонях тот, самый озорной… Притихнув, прислушивался он к токам неизбывной прощальной нежности, исходящей из такого ему знакомого серого глаза, всеобъемлющего и дружественного…
Что-то дрогнуло в тонком мире. Ромик, а… давай его возьмё-ё-о-ом! – Ой, брось ты, Свет, таможня, самолёт – ты не представляешь!.. – Тэйк ит, иф ю вонт, растаял капитан. Нам кричали из автобуса, мы задерживали всех… но уже прописанный где-то в тонком мире, на неведомых скрижалях бытия мертворождённый упрямый сгусток, плод сумрачной работы мозга, с невероятной лёгкостью прорвался в жизнь, неся вокруг свет и радость – автобус принял пополнение на ура, чуть не аплодируя. Он был и правда славный, живой взлохмаченный комочек, прибитый к Светиным рукам…
Кирилл! Мы назовём его Кириллом. Кирилл и Лавр – в этом же что-то есть, это как Борис и Глеб…
Так мы со Светой обрели сына.