После этой заварушки я вообще хотел отказаться от роли: пускай другие извиняются перед Зинкой! Но ведь обидно — самому наплевать на сценическую карьеру! Быть артистом, пусть даже недолго, чтобы все на тебя смотрели, завидовали, узнавали на улице: «Артист идет!» Да-да, артист, и, может быть, не хуже, чем сам Бари, который играет в городском театре. Я много раз встречал его в городе со щегольской тростью, украшенной пестрыми значками. Они так блестят на солнце, что хочется закрыть глаза. Бари не ходит — он шествует, он плывет. А вместе с ним — его трость. Все его знают, все с ним спешат поздороваться, и он, даже отвечая на поклоны, показывает себя большим артистом: ловко перебрасывает трость из правой руки в левую, слегка приподнимает шляпу, словно под ней сидит маленькая птичка и если шляпу поднять выше, она может выпорхнуть. И лишь под занавес этого обряда Бари дарит вам радушную улыбку и с невыразимой дикцией произносит свое знаменитое: «Я вассс привэт-ссс-твую!»
Сатар утверждает, что на сцене Зинка уже не Зинка, а я — не я.
— Она — принцесса, а ты — профессор! Все! Иди домой и учи роль.
И мне приходится каждый день после школы запираться в комнате, где у нас стоит высокое зеркало, и кривляться перед ним — падать на колени и истошно кричать: «Ваше высочество! Сжальтесь! Освободите меня из тюрьмы!»
И вот, наконец, настал долгожданный день премьеры. Перед началом, уже одетые в театральные костюмы, мы столпились у щелки в темно-красном плюшевом занавесе. Это захватывает: стоять на цыпочках и подсматривать, что делается там, в зале, где собралось сегодня чуть не полгорода. То один, то другой из нас припадает к щелочке и комментирует вслух:
— Тетя Валя — в первом ряду, с малышней.
— С метлой или без?
— Со звонком!
— А вон Иван Кузьмич… припарадился!
— И моя сеструха пришла. С Борькиной мамахен разговаривает.
— Пусти-ка, дай глянуть…
Сатар носится по сцене как заведенный, придирчиво осматривает декорации (их сколотил для нас отец Васьки Мунтяна). Одного о чем-то спросит, другому поправит воротничок, третьему что-то подскажет… Он обращается с нами как настоящий режиссер с настоящими артистами.
— Канцлер, — спрашивает он Фингермана, — ты еще не потерял свой лорнет?
— Принцесса, поправь корону! Это тебе не шляпка.
— Стражники, перестаньте дергать друг друга.
— Профессор, борода хорошо держится?
К спектаклю мама пошила мне мировой костюм — длинный, до пяток, халат из черного атласа с китайскими рукавами. На голове у меня — картонный колпак, тоже черный и украшенный серебряными звездами, как у настоящего звездочета. А главное — борода, седая, длинная, постепенно заостряющаяся, точь-в-точь как у старика Хоттабыча. Ее где-то раздобыл для меня сам Сатар.
К халату с колпаком я быстро привык, разгуливал в них и дома, и на последних репетициях. Но вот бороду Сатар притащил прямо к премьере. Поначалу она мне не мешала, но потом…
Потом раздвинулся занавес, и начался спектакль по пьесе Самуила Маршака «Двенадцать месяцев». А вместе со спектаклем начались и мои страдания. Мне все казалось, что вот-вот я потеряю бороду. Во время диктанта она подтанцовывала с каждым словом, тряслась, сбивалась да сторону и вообще вела себя как живая, совершенно не считаясь со мной. Я даже подумал: может, раньше она принадлежала какому-нибудь дикому зверю? Увлекшись укрощением бороды, я уже не понимал, что говорю и что делаю. Можно сказать, весь ушел в бороду. А она, точно назло, прыгала перед моим носом, как издевательский кукиш. Наконец, дойдя до самого злополучного места насчет пощады, я бухнулся на колени и вне себя закричал: «Ваше высочество! Сжальтесь! Освободите меня из бороды!»
Последнее слово полетело в зал и, как мячик, натолкнувшись на стену, вернулось назад. «Борода… борода! При чем тут борода?.. Какая борода?.. Кому борода?»
Принцесса от неожиданности, а может и нарочно, наступила на мою бороду ногой и, давясь от смеха, крикнула:
— Эй, стражники!
Бирюков, Местер и Мунтян, разумеется, не заставили себя ждать. Они выбежали на сцену и, подхватив меня под руки, уволокли за кулисы. То есть уволокли одного меня, а борода так и осталась торчать под туфелькой принцессы.
…И вот я стою в пустом классе, один-одинешенек. Спектакль не окончен, я просто смылся оттуда. После такого грандиозного «успеха» даже Бари, наверно, схватил бы свою трость и навсегда сбежал из театра.
Прильнув к окну, я смотрю на увядшую поляну. Серое небо низко нависло над ней. Уже несколько дней оно обещает снег, чистый и тихий, как звезды.