Ступени ночи полностью

Донесся звон, первый, самый громкий звук перезвона, тот, что лучше всего слышен, сразу после удара, дрожью металла из средней трети колокола. Потом раздался гул, второй тон, через некоторое время, – он рождается колебаниями металла нижней трети колокола, в то время как третий тон возникает в верхней трети колокола, – мутный и часто неприятный, ибо колокол в этой части гремит. Беатриса любила неповторимую музыку колоколов и с точностью различала умение звонарей. Среди них были такие, что тянули за веревки неохотно и беспорядочно, но были и те, что, словно Константин Сараджев, музицировали на колоколах.

Затем перезвон утихал, лишь мутный отзвук, словно тяжелое дыхание изнуренного любовника, еще витал в воздухе.

Беатриса молчала.

Успокоенная

разоружающим удовольствием и

обезболенная

страданием…

И сейчас его не было здесь, рядом с ней…

Но Беатриса слышала музыканта из золотых времен – он передавал ей послание от Вернера:

Возвращусь, как возвращается припев из дальних стран,

В твою мечту, довершенную бедой,

В простор твоих снов, чтобы быть с тобой,

Моя тень проберется, словно с флейтой Пан!

Распростертая на кровати, со стилетом между грудей, Беатриса призывала своего любовника отголоском еще одной вершины наслаждения.

Страшной вершины, как сны, полные желания.

Дивные, словно прожитые в пору ночи, когда прекращается всякое движение.

Nox intempesta

Александра Тиганича пробудила не песнь петухов, что в первый раз дают о себе знать в этот волшебный час, но холодное дыхание смерти, искаженную тень которой он в последние дни замечал по стенам дома и в скрытой тишине виноградника, неправильными каскадами спускавшимися к Дунаю.

Его не удивил приход смерти, явившейся, словно путник издалека, в ранний утренний час, ибо список грехов есть открытое приглашение для старой грации.

Он знал, что встреча с Никосом Евангелосом Трисмегистосом несколько месяцев назад не была случайностью, хотя в первое мгновение могло показаться единственно так, но уведомлением о том, что почтенная госпожа двинулась в путь и что скоро в синий летний послеполуденный час, в темную облаченную в осень ночь, в белое, одетое морозной роскошью утро – она дойдет до его виноградника.

Александр Тиганич редко покидал старый каменный дом над Дунаем. Два помещения над глубоким подвалом в скале. Узкая кровать и железная плита с шестью конфорками, привезенная из кухни одного пожоньского ресторана. Кресло из салона господина Будишина. Дубовый сундук для белых рубашек и постели. Перед домом – два абрикосовых дерева. Крыльцо в тени. Стул из ивовых прутьев и массивный деревянный стол на одной ноге. Шляпа, повешенная на сучок от отломанной ветром ветки. В окне – нож, длинный и тонкий, в кожаном футляре с металлическими вставками по краям. За домом – глубокий колодец. Деревянные ведра на домовой балке, всегда полные свежей воды, а чуть поодаль – высеченная в камне ванна, совершенная для послеполуденного летнего зноя. Кусты лимона, лавра и малины в заповедном уголке, ограниченном красной стеной насыпи над виноградником, низкая стена из глины и дробленого камня, и задняя часть дома. Уютный двор, скрытый от дыхания мороза и руки северного ветра.