В этой связи припоминается мне одна, по форме своей короткая и дружеская, но по сути довольно глубокая, дискуссия двух наших критиков, из которых один упрекнул в своей статье кого-то в недостатке духовности, а другой, со своей стороны, заметил, что тот, при несомненной справедливости своих упреков, сам, однако, не раскрывает понятие духовности — что сие? И вообще, как потом в устной дискуссии по этому поводу выразился один остряк, «мы ходим вокруг этого слова, как кот возле котла с горячей кашей».
Надо признать, что такая осторожность понятна, потому что на страже этого «котла» издревле стоит матерый и умнющий «кот» — религиозное учение, в которое понятие духовности укладывается полностью и без остатка. А нам, чтобы снять крышку с заветного «котла», нужно совместить как будто бы несовместимое, решить проблему материалистических основ духовности и связанной с нею императивности нравственного начала.
Очень интересную попытку в этом направлении делает В. Эфроимсон в большой и обстоятельной статье «Родословная альтруизма», в которой он рассматривает этику с позиций эволюционной генетики человека как биосоциального существа: «В наследственной природе человека заложено нечто такое, что вечно влечет его к справедливости, к подвигам, к самоотвержению». Иначе человечество, при открытом и ничем не ограниченном господстве грубого насилия, давно, еще в самом начале своей истории, не дожидаясь вершинной техники атомного века, пришло бы к самоистреблению при помощи простых дубинок. Значит, все-таки действительно было заложено в нем это самое спасительное «нечто». Что заложено? Кем? Чем? Как?
В дневниках Л. Толстого дан на это такой ответ:
«Совесть есть память общества, усвояемая отдельным лицом».
Да, всякая данная мораль конкретно классова. Но ведь, кроме того, она и момент общественного процесса в его широком, еще доклассовом, может быть даже полуживотном, историческом развитии. В порядке аналогии: есть такое явление — остаточная намагниченность горных пород, отражающая и помогающая исследованию отдаленнейшего прошлого земли. Не так ли и здесь? В этом историческом процессе, в самой седой старине, от каждой эпохи, каждого народа и даже от каждого единичного, конкретного случая, факта и ситуации оставались какие-то непреходящие нравственные уроки и выводы, позитивные или негативные, хотя бы в ничтожнейших их микроэлементах, которые, накапливаясь и наслаиваясь один на другой, создавали в веках гранитный монолит общественной нравственности, не подверженный никаким временным лавинам, обвалам и даже землетрясениям.
Одним словом, идя в будущее, мы не имеем права забывать о своем прошлом и, возводя высоты морали, не можем пренебречь ее основанием. В противном случае — неизбежное размывание этого монолита, утеря твердых нравственных позиций и сползание к этическому релятивизму, эмпиризму и приспособленчеству, ко всему, что идет на потребу моменту и открытой или полуприкрытой кое-чем и кое-как корысти и подлости. А это уже не нравственность.
Но нравственность в высоком смысле этого слова — не только и не просто выполнение установленных заповедей, норм и правил поведения. Это, прежде всего, нравственное сознание, из которого вытекают уже заповеди, и правила, и само поведение. И защита всего этого от коррозии утилитаризма, потребительства и всякого рода духовных компромиссов есть высшая задача литературы, если она действительно хочет быть движущей силой духовного развития общества.
Для выполнения этой миссии у нее есть только одно средство и оружие:
И да будет так! «Поэтому, — как пишет мне один из читателей, — надо постоянно утверждать эти прописные истины, ибо, если постоянно не утверждать Правду, ее место стремительно займет ложь или заблуждение». Или: «Правда не может быть клеветою».
