Гадалка-то я, конечно, доморощенная, но отнюдь не такая уж плохая. И у меня иногда случается гадание, вроде откровения. Раскладываешь карты, но в определенный момент чувствуешь, что не пытаешься вникнуть в их значение, говоришь, независимо от карт, независимо от своего сознания. Слова возникают где-то отдельно, сами по себе. Затем, полностью сформировавшись в предложение, выливаются на свет божий, произносимые твоим голосом, но совершенно без твоего участия. Твой голос как паром, на котором готовые фразы добираются до места назначения, то есть, до ушей клиента. Что это? Не знаю. Как получается? Не имею понятия.
Но после такого гадания могу очнуться, вообще ничего не помня, ни сидевшего передо мной человека, ни времени, ни самое себя. Клиенты потом не без страха признают: сбылось все в точности, я сама начинаю себя опасаться. Или, может, не себя?
Сегодня мне это чудо, конечно, не грозило. После бессонной ночи, да еще когда поминутно смотришь на телефон, о вдохновении ли речь?
Клиентки утренние оказались какие-то неинтересные. Бормоча каждой стандартную ерунду, я едва дождалась перерыва.
А в два, прикрыв свою лавочку, легла было вздремнуть, но спать мне на этот раз не пришлось. Сначала, едва только стоило прикрыть глаза, за стеной тут же голодным тигром взревел пылесос. Потом где-то неподалеку стала захлебываться лаем собака. Следом, будто в ответ, пронзительно и горько, как несправедливо обиженный ребенок, заплакала кошка.
Кошачьих страстей мне никогда не выдержать. Я сбежала. С тяжелой, забитой всякой дрянью головой, на свое озеро, на оставшееся до пяти время. В пять должна была появиться новая дамочка, из наших, со смешной и обреченной фамилией Накойхер.
Я села на любимое бревно, закурила и стала думать о Деби. Надо было попытаться позвонить ей еще раз... Я сама не заметила, как совсем отключилась, а очнувшись, огорчилась: народу у озерца прибавилось.
Недалеко от меня, под присмотром двух бабушек, копошились на травке две малышки, обеим, наверно, годика по четыре.
Я замечала их здесь и раньше. Говорили они по-русски. Бабушки были чем-то похожи друг на друга: обе в очках, обе в одинаковых коротких стрижках, только у одной я давно отметила пухлые холеные руки с ярким лаком, у второй на сухоньких натруженных руках лак был бледный. Та, что с бледным лаком, импонировала мне больше: вид у нее был какой-то настрадавшийся, что ли, в глазах за очками проглядывались изученные, как хорошие знакомые, образы, преимущественно из русской классики. Этакая состарившаяся Настасья Филипповна.
Та, что с ярким лаком, щеголяла золотым зубом и резким громким голосом. Я, разумеется, с первой же встречи, моментально воспылала к ней "любовью": бывших партайгеноссе, на худой конец, просто деляг, узреваю сразу и безошибочно. Внучку ее, раскусив тоже с первого же знакомства, я, не стыдясь, возненавидела так остро, будто это был не четырехлетний ребенок, а мой личный враг. Девочка это чувствовала, пару раз даже подходила близко. Немигающе долго, только маленькие дети так могут, она смотрела мне прямо в глаза, причем оба раза я первая не выдерживала, отводила взгляд.
Надо же было появиться этим двум парам бабушек-внучек здесь именно сейчас, когда и без них было тошно, а каждое наблюдение их ввергало меня в депрессию. Ход последовавших событий я наперед знала заранее, в предыдущие столкновения с этими людьми изучила. Все отрепетированным спектаклем получилось сегодня, как получалось до сих пор.
Партайгеноссе громко хаяла Америку: все ей здесь было не так. В который раз она объясняла натрудившейся за жизнь собеседнице, что ТАМ жила в роскошной квартире с собственной библиотекой, сплошные собрания сочинений, и, конечно, икру ложками жрала...
Уж эти мне мерила совдеповских благ.
Если бы она только икру жрала, я бы ее, может, не так сильно ненавидела, плевать бы мне на нее было, подумаешь, икра... Но собрания сочинений... Самое страшное, самое оскорбительное - это собрания сочинений.
Особенно, как вспомню ночные бдения в очередях, а потом дядя Вася-инвалид, громко цокая орденами, забирал последнего Блока. Или Гумилева. "Дядь Вась, ведь это не детектив даже - стихи" "А хочь стихи, хочь дефектив, нам татарам..." "Да вам-то зачем?" "Из прынцыпа!" "Да вы ж читать не будете!" "Зря, что ли, кровь проливали!"
А сборы макулатуры - двадцать кило за книгу? Сколько я в эти пункты всякой брежневской дряни, стоя в автобусах, перетаскала, пока узнала, что, умные люди, оказывается, просто кидали рубли...
А теперь бывшей партайгеноссе плохо здесь, видите ли. Книг, что ли, не достает? Да ведь и икорка продается - все равно, плохо!
- У вас здесь пенсия, всякие программы, - увещевала делягу спутница.
- Да что там программы! - возмущалась зажравшаяся икрой. - У кого их нет! Знали бы только, КЕМ я ТАМ была! Кем я там была!