То, что говорила Ванья, было настолько удивительным, что Май-Бритт не могла найти слов. Неужели ока была важна для Ваньи? Нет, все наоборот. Из них двоих Ванья была сильной, и Май-Бритт в ней нуждалась. Потому что Май-Бритт слабее. Так было всегда.
Ванья улыбалась.
— Но я всегда думала о тебе. Наверное, поэтому мне этот сон и приснился.
Какое-то время они сидели, молча глядя друг на друга. Прошло столько времени, но почти ничего не изменилось. В самом деле.
— Может, займемся чем-нибудь вместе, когда я выйду?
Май-Бритт вздрогнула, а Ванья добавила:
— Ты ведь единственная, кого я там знаю.
Вопрос был настолько неожиданным, а мысль такой ошарашивающей, что Май-Бритт растерялась. Сказанное Ваньей подразумевало нечто куда большее. Оно сломало все представления Май-Бритт о том, что есть и что будет. Неужели Ванья на самом деле хочет, чтобы она была рядом, нуждается в ней и по собственной инициативе спрашивает, не смогут ли они сделать что-нибудь вместе в день, когда это станет возможным?
Но это невозможно. Этого никогда не будет. В день, когда Ванья получит свободу, Май-Бритт не будет в живых. Она ведь так решила.
Вместе. Маленький раздражающий шанс, нет, она сейчас все поставит на прежнее место. Бессмысленно. Она пыталась одновременно упорядочить собственные мысли и слушать, что говорит Ванья, но у нее ничего не получалось — мысли блуждали, сворачивая в какие-то внезапно открывшиеся коридоры. Бежали вверх по каким-то новым лестницам, осторожно проверяя их на прочность.
Ванья и она?
Попытка вернуть то, что они однажды потеряли.
Избавиться от одиночества.
— Даже не знаю, что это может быть, но ближе к делу можно что-нибудь придумать.
Май-Бритт старалась сосредоточиться на ее словах.
— Прости, я не расслышала, чем ты собираешься заняться?
— Не знаю пока. Может быть, кому-то понадобится помощь.
Май-Бритт поняла, что что-то пропустила.
— А как ты об этом узнаешь?
Ванья улыбнулась, но не ответила. Май-Бритт узнала это выражение лица. В детстве она видела его часто, и именно оно всегда вызывало у Май-Бритт наибольшее любопытство.
— Лучше я ничего не буду рассказывать, потому что ты все равно мне не поверишь.
Больше Май-Бритт ни о чем не спросила, потому что поняла, куда все клонится. Никаких вещих снов. С нее и так пока достаточно.
В дверь постучали. На пороге показался мужчина, который сопровождал Ванью.
— У вас осталось пять минут.
Ванья кивнула, не оглянувшись, и мужчина снова закрыл дверь. Ванья протянула руку и накрыла ею руку Май-Бритт.
— Оставь себе своего строгого Бога, если хочешь, хотя Он уже и запугал тебя до безумия. Как-нибудь я открою тебе одну тайну, расскажу о том, что случилось в тот день, когда я хотела умереть и чуть не погибла в огне. Но если ты даже в вещие сны не веришь, то пока рассказывать тебе об этом рано.
Ванья улыбалась, но Май-Бритт не решалась улыбнуться в ответ, и Ванья, наверное, поняла ее терзания. Погладила по руке.
— Тебе не надо ничего бояться, потому что ничего страшного там нет.
И на лице ее появилась хорошо знакомая улыбка, и только сейчас Май-Бритт осознала, как сильно ей не хватало этой улыбки. Ведь это же ее Ванья — та, которая всегда умела поднять настроение и столько раз помогала ей в детстве своим бесстрашием, благодаря ей Май-Бритт научилась смотреть на вещи с разных сторон. Если бы только она могла все исправить, сделать по-другому. Как же она могла позволить Ванье исчезнуть из ее жизни? Как она могла бросить Ванью?
Ей очень хотелось в это верить. Отбросить все страхи и раз и навсегда выбрать жизнь.
— Как же я хочу тоже в это верить.
Улыбка Ваньи стала еще шире.
— А разве тебе недостаточно маленького «как будто»?
Саба ждала ее у входной двери. Май-Бритт направилась прямиком к телефону и набрала номер Моники Лундваль.
Линия была свободна, сигналы раздавались один за другим, но в конце концов Май-Бритт поняла, что ей вряд ли ответят.
Ночью выпал снег. Мир лежал под тонким белым покрывалом. По крайней мере, его видимая часть. Смахнув снег со скамейки, она села и стала наблюдать, как растворяется в воздухе белый пар ее дыхания.
Одна ночь прошла.
Одну ночь она пережила, осталось сто семьдесят девять ночей и столько же дней. После этого она снова станет свободной. Сможет делать все, что захочет. Через сто семьдесят девять дней и ночей она искупит свою вину перед обществом и снова получит свободу.
Свобода. Слово, когда-то настолько самоочевидное, что и в голову не приходило задуматься над его смыслом. Нечто, воспринимаемое как данность. То, что начинаешь ценить только после того, как потеряешь.
