Наверное, совсем не обязательно быть такой сволочью, думал Лузгин, ворочаясь на диване. Даже если помнить палку-вышибалку. В конце концов, Плеткин сделал предложение, о каком ты и не мечтал. Книга про историю компании! Прекрасная возможность встречаться с людьми, ворошить прошлое и вообще совать всюду свой нос, постепенно приближаясь к Агамалову. Впрочем, почему же постепенно? Так, стоп, отличная идея: взять интервью у президента и запустить его сквозным мотивом, перемежая вставками: рассказы ветеранов, цитаты из газет, подлинные документы, лирические отступления… Вот черт, а ведь прав был старик, ничего нового тут не придумаешь. Ну и где же полка? Лузгин поднялся, включил свет. Старик неплохо отоварился в былые времена: длинные составы собраний разных сочинений, китайская стена Библиотеки всемирной литературы — предел мечтаний и напрасной суеты молодого журналиста Лузгина. А вот и полочка напротив стариковского рабочего стола: чтоб, так сказать, вся жизнь перед глазами. Лузгин прошелся пальцами по гладким корешкам, считывая неизбежное: «подвиг», «летопись», «первопроходцы», «открытие века», «жизнь», «нефть», «нефть» и снова «нефть»; а вот и нечто свеженькое, «Вглубьсмотрящие», именно так, одним словом, умеют же люди, автор — Александр Разумное, и этот кусанул от пирога… Лузгин вытащил книгу из ряда, открыл наугад. «А между тем, для достижения рубежа по добыче нефти надо было даже не соблюдать нормативные сроки строительства объектов, а сокращать их в 2–2,5 раза. Наибольшие трудности того периода связаны с организацией материально-технического обеспечения. Ресурсы, вроде бы, выделялись в необходимых количествах, но низкая пропускная способность речных коммуникаций, недостаток средств водного транспорта в бассейнах Оби и Иртыша…». Да, брат, суровая литература. «Достижение рубежей!» А что? Вот и название готово, отлично впишется на полку. Лузгин полистал «Вглубьсмотрящих»: хорошая бумага, плохие фотографии, местечковый дизайн… Но ведь ежели такое издают, значит, это кому-то нужно? Ну, чтобы все как у людей…
— Хитро придумано, — сказал ему старик за завтраком, когда Лузгин поделился столбовой идеей книги. — Я смотрю, ты понимаешь, как и чем понравиться начальству. Вот только Агамалов на это не пойдет.
— Почему же?
— Он человек закрытый. И не тщеславный… в смысле всего этого. Ему не нужно.
— Нужно, — сказал Лузгин. — Это всем нужно. Даже вам. Я видел книгу — там про вас целая глава. Кто такой Пацаев? Местный журналист?
— Руководитель пресс-службы компании.
— Бойко написано.
— Боря умеет… Кстати, тебе под ним ходить придется.
— И что же он за человек?
Тесть поморщился.
— Тогда сработаемся.
— Давно хочу спросить тебя, Володя… — Старик ковырнул вилкой сырник. — Ты что, совсем себя не уважаешь?
— А за что мне себя уважать? Вы же сами сказали…
— Могу и повторить. Я тебя спрашиваю: ты сам-то что о себе думаешь?
— Я о себе не думаю. Скучное это занятие — думать о себе.
— Все, жизнь не удалась? — Тесть наколол вилкой кусок сырника, повертел его и положил обратно.
— Ну почему же, — спокойно произнес Лузгин; как ни странно, выпад старика совершенно его не обидел, — жилось мне очень интересно.
— Я тебя о смысле спрашиваю.
— А разве смысл не может воплотиться в интересе?
Старик молчал. Лузгин услышал, как у тестя протяжно застонало в животе, и принялся жевать последний сырник, уткнувшись глазами в тарелку.
— Ты, наверно, по-своему счастливый человек.
Лузгин поднял глаза; тесть смотрел за окно, прижав ладонь к желудку. Хвори стариковские, диагностировал Лузгин, и ты когда-нибудь, осталось-то немного.
— У меня был брат, музыкант, играл по деревням на свадьбах…
— Хорошо играл? — поинтересовался Лузгин.
— На мой взгляд — плохо, но ему это было не важно. Он умер пятнадцать лет назад. Шел пьяный, а была гроза, провод упал электрический, и он прямо шеей… — Старик показал на себе, Лузгин вздрогнул: плохая примета. — В детстве хитрый был, всем улыбался, все его любили…
— Очень жаль, — сочувственно вздохнул Лузгин.
— А мне не жаль, — сказал старик. — Пустой был человек.
— Разве так можно о брате?
— При чем здесь — брат, не брат? По-твоему, если брат, то все прощать?
— По-моему, да.
— Ты такой же, как он, только хуже.
— И почему это — хуже?
— Потому что умней.
Лузгин в знак благодарности склонился над тарелкой.
— Ты понимаешь, брат в жизни был… ну, как дальтоник. Он шел на красный свет потому, что не видел его, не сознавал. А ты ведь сознаешь, ты видишь, а все равно…
— Иван Степанович! — изумленно воскликнул Лузгин. — Вам книжки писать надо.
В прихожей раздались шаги, щелкнул дверной замок.
— Иди, — сказал старик. — Это Тамара.
В руках у жены Лузгин увидел свою шапку и вместо «здравствуй» выпалил:
— Нашла? Ты посмотри… Вот так удача!
— Ага, удача. — Жена сунула шапку ему в руки и склонилась, расстегивая молнии сапожек. На шапке красовался новенький ярлык.
— Купила, что ли?
— Нет, нашла. Ты — как ребенок, Вова… Собирайся, мы идем к Важениным.
— Зачем? — спросил Лузгин.
— Просто в гости.
— Так рабочий же день!
— Они в отпуске.
— В октябре?
— Да, в октябре.
