— Нет, — сказал я, ощущая удовлетворение от того, что в сторожевом листке нет хотя бы моего друга Толи Далидовича. — Тебе десять раз говорили, что ты ни при чем. В нашем деле ты был сбоку. Я бы сказал, очень сбоку. Ты им не нужен. Тебя поискали — и перестали. Им нужен я. Так что не переживай и смотри на девочек.
— Спасибо, брат, — сказал Толя. — Порадовал.
— Хочешь, — предложил я, — заедем в «Метелицу»? Там на первом этаже казино, а на втором — бар; заходишь — и на тебя смотрят примерно сто первоклассных проституток. Толстые, худые, старые, молодые, блондинки, брюнетки, азиатки, негритянки, молдаванки — всё что угодно за твои деньги. Ты покупаешь себе выпить, а сто полуголых шлюх не сводят с тебя глаз. В десять вечера одна стоит пятьсот долларов, а в три, допустим, часа ночи можно взять двух за триста…
Далидович засмеялся и хлопнул меня по плечу.
— Скромник! А говоришь, не желаешь продолжить род.
— С ними? Никогда. Они все скучные, жадные и ленивые. И, кстати, многие стучат ментам. Так что извини, Толя, — лучше почаще думать про сторожевой листок, чем про девочек.
— Правильно. Думай. Но все равно — не бойся так сильно. Расслабься, брат! А то у тебя все время рожа тревожная. Машина, костюмчик, сотовый телефон, бабла немеряно на кармане стоит. А рожа — тревожная.
— Два, — поправил я.
— Что?
— Два сотовых телефона.
— Тем более.
— Рожа, может, и тревожная, — сказал я. — Но я не боюсь. Я просто раздражен. Меня ищут. Я не знаю, найдут меня или не найдут. Я не могу планировать свое будущее! Я не знаю, где окажусь через месяц: в Акапулько или в Лефортово. Это меня бесит.
— Э, брат, — добродушно сказал Далидович. — Не можешь планировать свое будущее. Подумаешь! Посмотри на меня. Мне тридцать три года, и я не могу планировать свое настоящее.
И он усмехнулся, одновременно браво и горько. Он умел так усмехаться. Он так усмехался еще в девяносто первом — наверное, сам хорошо понимал, что не впишется в дикий русский капитализм.
Бывает, что мучаешься чем-то неясным, не можешь сам себе сформулировать и дополнительно злишься от этого, — и вдруг точное слово само выскакивает, практически случайно, в разговоре с чужим человеком. Так у меня случилось сейчас. Я понял, что раздосадован не тем, что прокуратура ведет за мной охоту, а тем, что не могу планировать будущее. Меня еще не нашли — но уже смешали карты. Меня еще не посадили в клетку — и, может быть, вообще не посадят! — но уже лишили возможности распоряжаться собственной судьбой. Мне ведь не нужна моя судьба в виде сырой череды дней, месяцев и десятилетий. Мне моя судьба нужна упорядоченная, расчерченная и размеченная; я хочу видеть свое будущее, проницать его волей и фантазией — а сыщики, маневрирующие где-то неподалеку, заявившиеся в дом моих родителей и один за другим громившие офисы, где я, по слухам, появлялся и где могли знать мое местонахождение, понемногу закрывали мне перспективу. Задвигали штору.
Я высадил Толю возле его дома, поехал к себе. Не поехал — покатил, пристегнутый, соблюдая все правила движения. Включил любимый диск. «Мой адрес — не дом и не улица, мой адрес — Советский Союз».
Мой адрес известен. Ищите, если хотите.
Дома я лезу под душ, прохладный, потом холодный, потом ледяной, и кричу, обжигаясь. Подставляю лицо, подставляю темя. Если тебе морально плохо, надо сделать себе плохо физически — и тогда боль отпустит душу. А мне очень плохо. Мне надоело оглядываться. Я хочу, чтоб они прекратили погоню. Пусть найдут или не найдут — лишь бы перестали искать, лишь бы наступила определенность.
Я бегаю голым по квартире, оставляя мокрые следы, я в ярости. Ударяюсь коленом об угол дивана, громко ругаюсь сложным матом и ощущаю некоторое облегчение. Я слишком привык твердо знать, что со мной будет завтра и послезавтра. Но мое завтра конфисковано и опечатано, моим завтра распоряжаются чужие люди.
Зачем-то тщательно бреюсь, хотя сегодня вечером никуда не пойду. И вчера не ходил. Я прячусь, меня обложили, я общаюсь с миром при помощи факсовых записочек. Решаю напиться, потом запрещаю себе напиваться. Вдруг завтра я буду еще не в тюрьме, а в собственном рабочем кабинете? Если бы точно знать, что завтра тюрьма, — о, тогда б сегодня я устроил знатный бордельеро.
Чужая квартира — обои в лютиках, рассохшаяся мебель, полка с разрозненными томами из собрания сочинений писателя Станюковича — вызывает отвращение; я живу тут уже четыре недели, но прихожу только ночевать, и здесь до сих пор отчетливо нежилой дух. Пахнет вещами и предметами, но не людьми. Не мною. Даже Станюковичем пахнет — мною не пахнет. Мое присутствие обозначено пачкой сигарет, несколькими бокалами с узором высохшей пивной пены, несколькими галстуками, брошенными на спинку кресла. Если меня арестуют, то хозяева хаты не получат вовремя арендную плату и прибегут разбираться. Откроют дверь своим ключом — что увидят? Полупустой пакетик с бумажными салфетками. Флакон одеколона. Чем жил человек? — подумают они. Где следы его пребывания? Даже расчески нет.
А я тут не живу, я прячусь; это разные вещи.
