Мой папа ехал на машине. Вез моего семилетнего сына. Двое самых близких мне людей, не считая моей матери и матери моего ребенка, ехали ко мне. На них напали, спровоцировали мелкую аварию, нахрапом выманили деньги. Почему я там же, на стоянке у метро, не убил этого Константина? Почему мне в который раз пришлось вспоминать тюремные фокусы и ухмылки? Почему я заговорил на языке гада, а не заставил гада говорить на своем языке?
Спустя время, уже весной, я узнал от матери, что отец рассчитался с долгами играючи. В городах процветал — и сейчас процветает — устойчивый бизнес, так называемое остекление балконов и лоджий, отец нашел заказы и быстро, в две недели, заработал необходимую сумму. После чего вышел из дела.
От удара кабину оторвало от рамы и отбросило налево от рельсов. Раму — вместе с колесами и кузовом — вправо.
Двигатель улетел совсем далеко.
Когда я приехал, дело было уже сделано. Поезд ушел, автоинспекция оформила происшествие, зеваки рассосались. Саша Моряк, сидевший за рулем, поднялся в воздух и упал вместе с кабиной, сиденьем и рулем — однако сам, к облегчению очевидцев, вылез через разбитое боковое окно. Моего компаньона увезли в ближайшую больницу, и оттуда он телефонировал. Сказал, что цел, спешит назад: хочет спасти хотя бы двигатель.
Я ходил — руки в карманах — вдоль дороги, смотрел на обломки. Жалел, что зеваки уже разошлись. Всю жизнь презирал зевак; сейчас хотелось сорвать злость. Нашел бы хоть одного — обязательно дал бы в лоб. Хуже зевак только мародеры. Но этих вообще можно не считать людьми.
Бродил, увязая по щиколотку в мягком, нечистом снегу, пинал кривые лоскуты металла, какие-то полуоси. Нашел бензобак, смятый наподобие салфетки. Кинул окурок, думал — загорится; хотелось отметить событие возжиганием ритуального кострища; но топливо уже выветрилось или вытекло и смешалось со снегом.
Вокруг стыли подмосковные березы. В деревне брехали собаки. Когда им надоедало, устанавливалось безмолвие, оно придавало происходящему глубину и остроту: вот — я, в штанах, снизу уже мокрых, вот — железная дорога, вот — поперек — асфальтовая, в черной грязи.
Вот останки машины. Вот моя сигарета. Вот моя злая печаль-досада.
Машина — ласточка, кормилица, скотина ржавая — подохла. Попала под поезд.
Вспоминал Чечню, там мародеров ненавидели; в мае двухтысячного жители Грозного считали своими главными врагами вовсе не боевиков, а тех, кто разворовывал полуразрушенные квартиры и частные дома. Зимой, когда шла война, мародеров сразу расстреливали, но в апреле боевые действия официально прекратились, и законы военного времени перестали действовать. Я дважды участвовал в поимке мародеров. В первый раз это были двое нищих мальчишек, собиравших металлолом на нефтяном заводе, им надавали по шее и отправили восвояси, записав имена и адреса; вторая банда была серьезнее, несколько взрослых мужчин приехали в город на самосвале и деловито разбирали дом, разрушенный прямым попаданием снаряда. Когда явились люди из мэрии, самосвал был уже наполовину загружен, и водителя (он же, насколько я понял, был организатором дела) пришлось убеждать выстрелами в воздух.
Ближе к полуночи приехал Моряк, возбужденный, угрюмый, курящий сигареты одну за другой.
— Он улетел туда, — сказал Моряк. — Двигатель.
— А ты видел? — спросил я, всматриваясь в темноту.
— Не уверен, — ответил Моряк. — Но когда поезд уехал, сразу прикатила дрезина. У них есть специальная дрезина, для таких случаев. С краном. Чтобы быстро освободить пути. Они зацепили раму, погрузили и увезли. А двигатель не нашли. Рама была справа — значит, двигатель улетел налево.
Моряк наклонился, подобрал гаечный ключ. Ключей у нас была целая огромная коробка.
— Как же ты не увидел поезда? — спросил я.
— Увидел, но поздно. Был выбор: тормозить — или, наоборот, по газам дать. Решил — по газам… Так кошки делают, — уточнил Моряк. — Кошка, если на дорогу выскочит, никогда не бежит назад. Только вперед, изо всех сил.
— Может, выпить тебе? — осторожно спросил я.
— Я уже, — ответил Моряк.
— Может, ну его к бесу, этот двигатель? — спросил я.
— Ни хрена, — зло сказал Моряк. — Полторы тысячи долларов! Совсем новый! Будем искать, пока не найдем.
Я промолчал. Искать не хотелось. Хотелось уехать, не смотреть на остатки, на раскиданные вдоль железнодорожного полотна куски железа и пластмассы.
— Хорошая судьба, — сказал я.
— У машины?
— Ага.
Моряк подобрал еще один ключ, повертел в руке, размахнулся от плеча и швырнул в темноту.
