Антон опять хмыкнул. Я подумал, что происходящее, с одной стороны, развлекает его, а с другой — добавляет крутизны. Попасть в милицию — это сурово.
Может быть, если бы в «обезьяннике» сидел обычный набор городских подонков — например двое пахнущих мочой бродяг и какой-нибудь начинающий урка, грузин или дагестанец, крадун, щипач, баклан, — мальчишка мой вел бы себя иначе. Вжался бы в угол, считал бы минуты в ожидании: когда же придет папа и вытащит на вольную волю? Но пусто было в отделении, чисто, и если не уютно, то вполне опрятно, и от дамы-лейтенанта пахло духами — видимо, местные бродяги не нарушали закона, а бродили себе по поверхности, а щипачи ждали, когда начнется час пик, ибо для карманной кражи нужна толпа.
Пока сын корябал в протоколе требуемую фразу (дурным, как у всех компьютерных детей, почерком), папаша мысленно выругался. Теперь у сына возникнет неверное представление об органах правопорядка. Теперь он будет думать, что попасть в милицию — это такой фан.
— Я инспектор по делам несовершеннолетних, — сказала мне дама. — Вам пришлют повестку. Будете вызваны на профилактическую беседу.
— Слушаюсь, — ответил я. — Профилактическая беседа — это я завсегда. Спасибо вам большое.
— Всего хорошего.
— Пошли, — грубо приказал я сыну. — Попрощайся. Скажи: «До новых встреч, товарищ лейтенант!»
Антон нахмурился. Дети очень не любят, когда взрослые над ними подтрунивают, затащив на свою взрослую территорию. Судя по всему, он действительно немного перенервничал.
— Не надо так, — мягко возразила товарищ лейтенант. — Он хороший парень. Он все понял.
— Поймет, когда я объясню. На выход, — велел я отпрыску.
Шли по коридору — он впереди, — я смотрел на узкую черную спину, кусал губы.
Вот оно и случилось. Первый привод в милицию. Первая бутылка пива. Первый заработанный рубль. Первая женщина. Первая серьезная драка.
Первый разговор с иностранцем на его языке. Первый выстрел из автомата. Первая автомобильная авария. Первое стихотворение, за которое не стыдно. Первая сбывшаяся мечта. Первый настоящий враг. Первые долги. Первая съемная квартира. Первые две полоски теста на беременность.
— Дурак, — сказал я ему, когда вышли за дверь.
Сын мгновенно вскинулся, сверкнул глазами.
— Я не виноват! Он за колонной стоял. Я его не видел.
— Кто?
— Мент.
— Бог с ним, с ментом, — сказал я. — Билет надо покупать, понял?
— Понял. Пойду я, ладно?
— Допоздна не броди.
Он кивнул, уже повернувшись спиной, и зашагал прочь.
Наверху шел дождь со снегом, но воротник бушлата высок и тверд, поднял — и ни одна капля не попадет на шею.
«В пятнадцать лет, — закуривая, подумал папаша, — я на метро не ездил. Его в моем городе не было. Ездить начал в семнадцать, когда поступил в университет. Тогда проход в метро стоил пятак — то была самая крупная, увесистая металлическая деньга, она запускалась в щель и катилась по железным кишкам механизма с гулкими щелчками, со звоном. Проходить следовало быстро, удерживая ладонями готовые сомкнуться резиновые клешни. Пирог с повидлом в заводской столовой обходился в пятнадцать копеек. Если разобраться, я тогда был здоровый лоб, половозрелый студент, плотник-бетонщик, — и тем не менее думал о пирожках! Если бы не думал — не вспомнил бы теперь, спустя два десятилетия. А суровому металлисту — пятнадцать, его пирожки слаще…»
Позвонил жене, сказал, что обошлось.
— Эх вы, — сказала жена. — Яблоко от яблони.
— С парнем все ясно, — сказал я. — Вырастили. Пора второго делать.
— Еще чего, — ответила жена. — Иди домой.
Он посмотрел на меня злыми темными глазами (позже, когда я вырос, они уже не казались злыми) и достал из сумки ярко раскрашенную картонную коробку. Из нее — пластмассовое чудище вроде паука, на крепких лапах, размером с заварочный чайник. В коробке еще погромыхивал ключ.
Старший брат — он сидел на табурете посреди кухни, я стоял напротив, обмирая от нетерпения, — с небрежной торжественностью взвел ключом пружину в брюхе паука и поставил игрушку на пол.
Это был, разумеется, не паук, а космическое транспортное средство, как бы луноход. Возможно, на коробке значилось именно «луноход», но будем точными: настоящий луноход передвигался на восьми колесах и был беспилотным, а в моем, пластмассовом, сидели два космонавта, защищенные прозрачным полусферическим колпаком. Прозрачные колпаки меня возбуждали до крайней степени; деревенский мальчишка, я видел вокруг только прямые, хрупкие стекла — и в отцовском автомобиле, и в окнах дома, и в тракторах, проезжавших мимо окон по пыльной дороге; круглый прозрачный колпак в любом случае манифестировал принадлежность к фантастическому миру далекого будущего, в которое я, семилетний, двигался прямым ходом.
