Разведясь с женой, он сделал ей и дочери неслыханный подарок: отправил обеих в Англию, на три года. Дочь устроил в хорошую частную школу, заодно оплатив и проживание — там же, рядом — ее матери. Хотел, чтобы ребенок в совершенстве владел языком. Я тогда еще не родил своего, но мечтал о том же самом. Для чего рвусь, рискую и живу по принципу «деньги не спят»? Разумеется, для того, чтобы мое потомство получило блестящее образование.
Мне ничего не надо, думал я. Все, что я делаю, я делаю для семьи.
В те времена столичные коммерсанты часто повторяли друг другу подобные фразы.
«Мне ничего не надо», — угрюмо цедили они, погружая твердые зады в мягкие кресла джипов. «В любой момент брошу все, стану змееловом, буду, бля, писать картины маслом… Деньги — мусор, дерьмо, но дети, жены — это святое…»
Большой бизнес — любой, не обязательно русский и не обязательно образца девяностых годов, — всегда защищен особой оболочкой, романтическим флером загадочности. Запах глобальной авантюры, глянец дорогостоящих игрушек, офисы с панорамными стеклами, тщательно охраняемая информация. Большой бизнес — это круто и красиво, но очень сложно и очень, очень опасно. Так думает всякий, кто не умеет проникнуть сквозь оболочку. А кто умеет — тот видит: ничего там нет особенно сложного, и самые умные, семи пядей во лбу, никогда не выходят на первые роли. Делая деньги, следует быть терпеливым и черствым. Желательна хитрость — но опять же не изощренная, а самая обычная, бытовая.
Когда я сам проник внутрь и понял, как все устроено, — старший брат не перестал интересовать меня, но перестал волновать; он больше не казался сверхсуществом, великим алхимиком, медитирующим над машинкой «Магнер», пока в ее черных пластмассовых пальчиках трещит, мелькая, зеленый американский кэш. Я тоже завел себе такую машинку. Тоже купил пейджер и галстук с попугаями. Освоил компьютер и зализывал назад смазанные гелем волосы.
Были моменты, когда я думал, что действую лучше, чем Мишка. В других ситуациях очень хотел совета, и однажды, когда только начал, отважился задать брату несколько прямых вопросов — и профессор-воротила с удовольствием ответил мне.
Стояли посреди склада, заполненного коробками с французским вином, вино принадлежало мне и Ивану, но куплено было на чужие, заемные деньги, и продажи шли вяло. От разнообразных приятелей я уже знал: заниматься товаром, покупать и продавать вино, компьютеры, автомобили, памперсы — выгодно, но сложно. Гораздо проще обслуживать тех, кто это делает. Помогать с банковскими переводами. Превращать наличные в безналичные, и наоборот. Я хотел вернуть долги, бросить к чертовой матери вино и уйти на финансовый рынок, туда, где люди имеют дело с деньгами, только с деньгами и ни с чем, кроме денег. Я неизбежно пришел за советом к тому, кто все знал про деньги. К старшему брату.
Мне было двадцать четыре, ему — тридцать два, мы были знакомы два десятилетия, но за все годы не сказали друг другу и десятка фраз. Я решился. Казалось, что — вот, час настал, сейчас он все расскажет, поделится главным знанием.
Я спросил, чем отмывание отличается от обналичивания, и можно ли закрывать валютные переводы агентскими договорами, и есть ли смысл связываться с такой интересной темой, как платежи через офшорные компании, — задал то есть совершенно конкретные вопросы.
По обыкновению, брат был благодушен, углублен в себя и выглядел шикарно. Блестящие длинные волосы, прямоугольное лицо, точно и резко очерченные скулы. По тогдашней летней моде полагалось носить шелковые цветастые рубахи на манер гавайских, но не навыпуск, а заправленными в свободные легкие брюки-слаксы; ворот застегивать под горло, а поверх иметь несколько скромных цепочек. Ухмыльнувшись и потеребив эти цепочки, брат заговорил, и говорил долго; выдал обстоятельный монолог — если бы я записал, слова на листе шли бы одним сплошным абзацем страниц на пять ин-кварто. Но я ничего не понял. Совсем. Первые несколько минут еще вникал, сосредотачивался, даже похохатывал в тех местах, которые казались смешными самому рассказчику, но быстро устал, догадавшись: Мишка смотрит на бизнес и вообще на мир вокруг себя со столь оригинальной точки зрения, что вникать в его логику бессмысленно и даже, может быть, страшно.
Он улавливал и фиксировал тончайшие связи меж событиями, но пренебрегал очевидными аналогиями.
Больше всего на свете он любил не бегать по лыжне и не зарабатывать миллионы, а думать.
Он умел сверкать, кидать понты, он умел сочинять извилистые монографии, он умел улыбаться банковским операционисткам, он увяз в сложных взаимоотношениях с бандитами, он мыслил прихотливо и фантастично и не заботился о том, чтобы его понимали. Плевать ему было на понимание, он жил в мире голых идей, среди схем и теорий, — я же был практик.
А он — гений.
Он кивнул мне и уехал — в тот год ездил на спортивном «Форде» непременного ярко-алого колера, — усмехающийся, глядя сквозь реальность, чудовищно умный, сложный, абстрактный, циничный, легендарный, упорный и упрямый. Мы бы никогда не сошлись.
