— Вольфф убьёт меня, — шепчет Шинни, продолжая коротко целовать уголки моих губ. — И Страйфи тоже. Я спустил в унитаз все успокоительные таблетки и прикинулся вялым баклажаном.
— Кем?
— Ну, овощем. Унылым доходягой. Типа транквилы сразу подействовали и мне в жизни больше ничего не интересно, кроме как в барабаны стучать.
У меня было как минимум два вопроса, три из них — нецензурные, а четвертый — с ударом в челюсть. Самообладание, самообладание. Молчать. Ждать. Верить в абсентовую фею. У одной из них прямо сейчас грустные и жестокие глаза. И красиво двигающийся рот.
— Андреас, нам правда нельзя. Я хотел компенсировать тебе оскорбительное поведение Страйфи, слова свои глупые о том, чтоб он тебе одиночество скрасил. Я не думал, что говорю, мне было страшно. Мне и сейчас страшно. Всё, что я о тебе знаю, это… это не те вещи, что полагается знать. Не возраст, не увлечения, не доход, не семья, чтоб всё прилично, как надо, как у всех, — он начал сползать, устав держаться, бедра дрожали от напряжения. И я схватил их сам, возвращая на место. Чтобы его пах не тёрся о мой, чтобы член под его юбкой спокойно повис, не раздразнённым ничем. — Я кожу твою знаю. Как смеёшься — знаю. Как пахнешь поутру с похмелья — знаю. Как глазами есть умеешь — знаю. Как спишь беспокойно — знаю. Как радуешься или огорчаешься — знаю. Выучил за одну ночь. И расстаться теперь со всем этим не могу. Такое чувство, что уйду хромая. Ногу себе отпилю. Тебе оставлю. Ногу — потому что башку отпилить не смогу.
Дождался. Так мне в любви ещё ни одна бестолочь не признавалась. Феи, вы там перестарались! Я не то хотел! Загубите мне к едрёной фене паренька. Мне бы хоть раз провести отпуск без драм, без фарса, без вызова полиции и наркоконтроля… Согласен на Кисо, на секс без любви, с каким-то подобием дурмана и зависимости. Но это? И кто из кого вытрясает душу?
— Андреас, мне пора. Нам обоим пора. Не знаю, о чём молчишь ты, но я сдержал слово. Я не струсил.
Я проводил его взглядом, завернувшего за угол здания. Всё верно, я ничего ему не сказал.
И пусть я поступал как последний мудак, но ответное признание посеяло бы в его душа зерна ненужной надежды. А я во что бы то ни стало должен избегать обещаний, которые не выполню. Ничего бы не дало моё «люблю» и «останься». Какое «люблю»? Как «останься»? А главное: где и на каких правах? И если я разбил ему сердце… что ж, по крайней мере, Шин не отдаст его никому другому. Оно отныне — моё. Что с ним делать, я решу. Однажды. И плевать, если мои демоны сожрут меня уже следующим утром, на поздний завтрак.
Я поплёлся в отель, мимо соболезнующего швейцара. Хмуро полюбовался собой и медленно отрастающими сиськами в зеркальном лифте. Постучался в дверь своего апартамента, потому что ключ — это последнее, о чём я помнил, выбегая к Шинни.
Кот открыл не тотчас, заставил потомиться. Принял эффектную позу, локтём опершись о дверной косяк. Не пускает внутрь, ясненько. Самообладания мне не занимать, как и терпения.
— Погулял?
— Да, спасибо, освежился.
— Спать, наверное, хочешь?
— Мысли мои читаешь.
— А мои, Вип — читаешь?
Я протяжно вздохнул. Вот не лишили бы меня невинности в восемь лет, может, вырос бы я в прилежного библиотекаря. Или в угрюмого водителя-дальнобойщика. Но кого бы я убедил, что мечтаю о тихой неприметной жизни, если никто насильно не тянул становиться «порно» звездой шведского индастриала. Эх, Кисо, ну врежь мне, сколько можно изображать мямлю и оскорблённого девственника? Я хоть с кем-нибудь сегодня подерусь?!
Не дождался драки. Видимо, в другой раз и с другим не-мямлей. Принял рисковое решение зажать его целиком сбоку в дверном проёме, надвинуться сверху, с навязчиво правдоподобным ощущением, что мы лежим горизонтально, а не стоим вертикально. Кисо глубоко задышал, пожирая меня усталыми сдавшимися глазами. Ну почему я тебе так нравлюсь, голубоглазый идиот? Ты, конечно, без макияжа и причесона пугающе носатый, но у меня нос вообще кривой и будто поломанный, и всё лицо как на помойке собирали. А голос зачем такой серьёзный делать?! Кисо, не начинай, захлопнись! Fy sjutton^1, поздно…
