С этими словами адмирал Нагаи спустился с трибуны. Вскоре он уехал с базы. Это произошло на третий день после сообщения о капитуляции, переданного из Токио. Несмотря на наше настроение продолжать тренировки, как и раньше, среди нас было много разговоров о заявлении императора. Часть водителей, бывших до прихода на флот студентами, говорила, что мы должны принять неизбежное. «Ськата га най!» — «Ничего не поделаешь!» — повторяли они, как всегда говорят японцы по случаю тайфунов, наводнений, землетрясений и тому подобных катаклизмов. Они считали, что никто не осмелится посоветовать нашему правителю капитулировать, если только это не будет необходимо для того, чтобы наша страна смогла выжить и снова возродиться еще более могучей.
Но я и другие, подобные мне, люди, которые стали водителями «кайтэнов» еще до того, как к нам пришли эти бывшие студенты, не могли слышать подобных разговоров. Нам уже приходилось выходить в море на врага. Мы видели, как уходили навстречу врагу наши товарищи и как они погибали в бою. Мы считали, что капитуляция стала предательством их памяти. Когда самолеты с расположенных поблизости авиабаз сбрасывали над нами листовки, отвергающие саму идею капитуляции, мы подбирали эти листовки и читали их. Мы не допускали даже мысли о том, чтобы сдаться неприятелю. Если за нами не придет субмарина, говорили мы между собой, то нам следует укрыть наши «кайтэны» в какой-нибудь бухточке и ожидать там подхода врага. Лишь после посещения адмирала Нагаи, которого мы все любили и уважали, наши чувства несколько успокоились. И так сильно было то влияние на нас, что после его слов несколько человек отправились прямо в казарму, сложили вещи и с наступлением вечера покинули Оцудзиму.
Но я остался на Оцудзиме. Я не собирался никуда уходить. Не было за земле места, казалось мне, куда бы я мог отправиться. Я сам определил себя в обитель смерти. Так как же я могу покинуть ее и отправиться в обитель жизни? Моя душа принадлежала Ясукуни, она стремилась соединиться там с душами моих погибших товарищей, а вовсе не обитать и дальше в моем теле. Я должен повиноваться приказу адмирала, и я сдам свой «кайтэн», но как я могу отринуть мое желание жить в памяти тех, кто знал меня лучше всех на земле?
Подводная лодка И-159 вернулась из Японского моря, не выпустив ни одного «кайтэна» в тот день, когда адмирал Нагаи говорил с нами. Война, по крайней мере что касается 6-го флота, должна была тем самым закончиться. На следующий день я понял, что адмирал, должно быть, принял меры, которые изолировали нас от нашего оружия. Экипажи подводных лодок уже начали демонтировать «кайтэны» или сливали из них горючее.
Боеголовки снимались с боевого взвода и отправлялись на хранение в арсеналы. В других районах Японии военные простреливали бензобаки бронетехники и снимали пропеллеры с самолетов. Высшие военные руководители старались избежать любых инцидентов, направленных против американских оккупационных сил, которые дали бы им повод продолжать войну.
С возвращением субмарины И-159 закончилась и вся программа «кайтэнов». В ходе ее осуществления 80 водителей торпед погибли в боях и еще 8 погибли при транспортировке на базы на побережье Окинавы. В результате несчастных случаев в ходе подготовки погибли 15 человек. Восемь субмарин-носителей «кайтэнов» — И-37, И-44, И-48, И-56, И-165, И-361, И-368 и И-370 — с экипажами общей численностью более 600 человек были потоплены неприятелем, когда они отыскивали цели для «кайтэнов». Но против всех этих потерь 6-й флот числил на своем боевом счету от 40 до 50 потопленных вражеских кораблей, в том числе британский крейсер класса «Леандер»).
Многие мои товарищи покинули Оцудзиму. Я же остался, пребывая где-то между жизнью и смертью. Я настолько проникся мыслью, что мне предстоит пожертвовать жизнью, что теперь просто не представлял, как мне жить дальше. Многие из моих друзей достигли своей цели — пали смертью героев, но меня эта участь миновала. Теперь они пребывали в преддверии храма Ясукуни, ожидая меня, чтобы вместе войти во врата славы. Но война закончилась, и у меня не было права войти в эту священную обитель. Не мог я и снова обратить свое лицо к тому миру, от которого столь полно отошел. Я был несчастен и подумывал о самоубийстве, но из гордости не мог совершить его. Моя жизнь стоила не меньше одного крупного американского авианосца, напоминал я себе. Как же я мог прервать ее одной маленькой пистолетной пулей?
