27 февраля 1825 года на почтовой станции Чертаново, первой после Москвы на Серпуховском тракте, умер человек. Он прибыл с сопровождающим и со слугой Андреем накануне вечером, попросил комнату и пожаловался на плохое самочувствие. Утром, будучи сопровожден своим крепостным на двор «для телесной нужды», упал и испустил дух. Печальное это событие имело некоторую предысторию и большие последствия, как ни странно, для отечественной музыкальной культуры…
Александр Павлович Ровинский, московский обер-полицмейстер, был человек военный и непорядка не любил; а поскольку был гораздо более храбр и решителен, нежели умен, то наводил он порядок методами простыми, незатейливыми, о коих по Москве ходило множество анекдотов. Как-то раз в театре два сравнительно молодых человека штатской наружности начали шуметь, и Александр Павлович, приняв вид грозный, государственный, в сопровождении полицейского подошел к ним в антракте и потребовал назваться. «Грибоедов», — ответил один из них. «Кузьмин, запиши», — распорядился полицмейстер. «А вы кто?» — дерзко спросил нарушитель спокойствия. Ровинский представился. «Алябьев, запиши», — бросил Грибоедов своему спутнику.
Это был блестящий московский кружок. «Все они красавцы, все они таланты, все они поэты»: Грибоедов, Алябьев, Денис Давыдов, Степан Бегичев, Михаил Загоскин (Хлестаков. Да, это мое сочинение. Марья Антоновна. Ах, маменька, там написано, что это господина Загоскина сочинение!). Александр Алябьев был одним из старших, с безупречной военной биографией за плечами, с боевыми орденами, с уже начавшейся славой композитора, автора популярнейшей в офицерских кругах песни «Один еще денек». Все опасное было позади, впереди были музыка, любовь, обеспеченная жизнь.
По крайней мере, он так думал.
Человек, умерший на почтовой станции в Чертанове, был старым знакомым Алябьева еще со времен Отечественной войны. Его звали Тимофеем Мироновичем Времевым, и то, что в полицейских документах он числился коллежским советником (чин VI класса, равный армейскому полковнику), не должно нас вводить в заблуждение — на статской службе он состоял сравнительно недолго после многих лет военной. Алябьев бывал у него в воронежском поместье под Валуйками. Жена Времева, Наталья Алексеевна, урожденная Мартынова, была двоюродной сестрой алябьевского друга Загоскина (и, кстати, также, кузиной убийцы Лермонтова майора Мартынова) — люди одного круга, одного образа жизни.
Зимой 1825-го Времев приехал в Москву по делам Опекунского совета. В тот роковой вечер он играл в карты в квартире Алябьева в Леонтьевском переулке в компании своих хороших знакомых: помимо хозяина в квартире присутствовали зять (муж сестры) Алябьева Шатилов и отставные майоры Давыдов и Глебов. Выпили, повспоминали славное прошлое и сели за ломберный стол, поскольку все были заядлыми картежниками. Играли в штос, он же «фараон», он же «банк», игру азартнейшую, описанную в пушкинской «Пиковой даме» и лермонтовском «Маскараде». Глебов метал, остальные понтировали.
Правила игры в штос несложны: один из двух игроков («банкомет») держит банк и мечет карты. Другой игрок (понтёр, понтировщик) делает ставку («куш») и выбирает карту. Банкомет начинает прометывать свою колоду, раскладывая карты направо и налево. Если карта понтёра легла налево от банкомета, то выиграл понтёр, если направо — то банкомет. «Чекалинский стал метать, руки его тряслись. Направо легла дама, налево туз.
— Туз выиграл! — сказал Герман и открыл свою карту.
— Дама ваша убита, — сказал ласково Чекалинский»
