Трудно представить себе дело, в котором сошлось бы больше типичных примет российской жизни периода любых мало-мальски заметных реформ. Здесь нет ничьей злой воли; более того, все вроде бы хотят, чтобы все было «как лучше»: начальник станции хочет побыстрее отправить важный поезд (возможно, сочувствуя мерзнущим в вагонах солдатам); мастер хочет скорее отремонтировать ставший аварийно-опасным участок дороги; кондукторов не хватает, но не ставить же под угрозу перевозки! Все вроде бы торопятся сделать дело, но из-за этого пренебрегают инструкциями — и гибнут десятки людей. Затем выясняется, что для обвинения руководителей дороги нет формальных оснований (а начальников рангом помельче не трогают, потому что общественному мнению нужны звучные имена), — и начинаются административно-судебные «выкрутасы», направленные на то, чтобы «хоть что-то дать», дабы успокоить общественность. А тут война (ну, как обычно!), и исполнять приговор нецелесообразно, а по окончании ее даже как-то и неудобно. Но Великий Реформатор (без малейшей иронии!) неожиданно выясняет, что он не властен над судом, и все-таки «что-то надо дать». В итоге двухнедельное сидение адмирала под арестом в роскошной гостинице «Европейская» (Чихачев, находясь в столице, проживал именно там) и ночевки крупного железнодорожного чиновника на гауптвахте символизируют торжество независимого правосудия.
А люди-то погибли…
«Кто, без намерения учинить убийство, дозволит себе какое-либо действие, противное ограждающим личную безопасность и общественный порядок постановлениям, и последствием оного, хотя и неожиданным, причинится кому-либо смерть, тот за сие подвергается заключению в тюрьме на время от двух до четырех месяцев.»
«Близь станции Бирзулы возвышается известная по своему печальному событию «Тилигульская насыпь». Внизу оврага — большой крест, обнесенный палисадником, указывает на то место, где схоронены несчастные жертвы наших железнодорожных порядков. В настоящее время по этой полукруглой насыпи проходят поезда довольно тихо».
Известно множество случаев, когда коллегия присяжных оправдывала заведомо виновного человека: под влиянием эмоций, из сочувствия, а то и в знак протеста. Судьи ничего не могли с этим сделать — апеллировать на оправдательный вердикт присяжных закон не разрешал. Как известно, «лучше оправдать виновного, чем осудить невинного». Вот именно! Только в одном случае суд мог не согласиться с присяжными — если судьи были единогласно убеждены, что невиновному вынесен обвинительный вердикт. Случаев таких было очень мало, но они были.
По меньшей мере, один из них связан с популярнейшим московским судьей Евгением Романовичем Ринком. Это имя сегодня никто, кроме специалистов (и теперь вас, уважаемый читатель), не знает, а когда-то оно гремело. Современники писали о Ринке много, на рубеже веков вышла даже отдельная небольшая книжечка «Отзывы газет о деятельности бывшего товарища председателя Московского окружного суда Евгения Романовича Ринка, ныне присяжного поверенного». Среди писавших газетчики первой величины: Влас Дорошевич, Александр Амфитеатров, Антон Чехов. Предоставим им слово.
