Они не показывались на вилле до следующего вечера, когда позади осталась дикая гонка на ее «порше» по сумасшедшим извивам дороги на Малагу. Их ждала дюжина сообщений о звонках Лу Пеппера.
Лаура настежь распахнула дверь в гостиную, где их ждал усталый. пропыленный Дэвид Шоукросс.
— Что тут, черт возьми, происходит? — спросил Эйб. — Заседание Генеральной Ассамблеи Объединенных Наций?
— Я звонила Дэвиду прошлым вечером, до того , как мы уехали.
— Мэгги вам все рассказала?
— Да.
— Ваше мнение?
— Твое поведение служит темой разговоров больше, чем в этом есть необходимость. Видите ли, Лаура, он любит свою семью, и ни за что не расстался бы с женой, если бы она дала ему возможность заниматься теми делами, что едят его поедом. Он еврей и хочет писать о евреях. Он с отвращением относится к атмосфере студий. Я видел немало писателей, которые попадались в эту ловушку. В один прекрасный день они просто прекращали писать. Эйб чувствует, что этот день уже у порога. Тогда ему будет предъявлен смертный приговор, и он это знает.
— Что вы можете сказать о возможности выбора, Шоукросс? Фильм по «Местечку» продаваться не будет. Лу Пеппер сам убедится в этом. Саманта никогда не согласится на вариант, который предполагает мое двухлетнее отсутствие в Англии. К тому времени, когда мы кончим иметь дело с юристами, я снова буду на нуле. Что нам тогда делать, ребята, — просить Мэгги закладывать свои драгоценности?
— Я поговорю с моим банком и твоими американскими издателями. Так или иначе, но мы продержим тебя на плаву.
— Вы этого хотите?
— Да.
— Вы считаете, что у меня еще осталось достаточно сил?
— Ты только пиши, а я уж буду стричь купоны.
Эйб отвел глаза.
— Должно быть, уже за полночь, — сказал он.— Я утомил вас. Я не знаю, Шоукросс, я просто не знаю.
— Я всегда был уверен, что ты из тех евреев, которые не позволят так просто затолкнуть их живьем в газовую камеру.
Вошел мальчик из прислуги и сказал, что снова звонит мистер Пеппер.
— Что ты собираешься сказать ему? — потребовал ответа Шоукросс,
— Если вы хотите правды, то должен признаться, что никогда еще так не трусил с тех пор, как подбили мой «спитфайер»,
Эйб вытер влажные ладони, поднял трубку и несколько раз глубоко вздохнул, чтобы избавиться от дрожи в голосе.
— Эйб, сегодня утром я говорил с Милтом. Он полон желания доказать тебе серьезность своих намерений. За права на роман — тебе еще двадцать пять процентов.
Эйб испытал глубокое искушение положить всему конец, рявкнув в трубку грубое ругательство. Он перевел взгляд с Шоукросса на Лауру.
— Я пас, — спокойно сказал он и повесил трубку.
— Как я люблю тебя, Эйб. Тебе стоит только попросить меня быть с тобой.
— Ты считаешь, что я не думал об .этом? Вокруг нас — сущий рай. Только круглый дурак может поверить, что ему удастся провести в нем всю жизнь. Это всего лишь момент передышки между сражениями. Сейчас мы наслаждаемся им. Места, куда я хочу отправиться, жаркие и сухие. Очень быстро ты поймешь, что тебе там плохо. Но если для тебя это важно, я тоже люблю тебя.
16
Саманта в изобилии обладала врожденной женской хитростью, которая и заставляла меня двадцать лет плясать под ее дудку. Она держала меня при себе не сочувствием, не жертвенностью, не желанием помогать мне в работе.
Она держала меня при себе шантажом.
Она понимала, что больше всего на свете я боюсь одиночества. Именно оно, одиночество, толкало меня в объятия женщин, которые не волновали меня, или заставляло проводить вечера с... только бы избежать его.
Кроме того, она понимала, что больше всего на свете я люблю своих детей, Бена и Ванессу. Саманта преобразовала и эту любовь, и этот страх в постоянно висящую надо мной угрозу, что я останусь один, лишенный возможности видеть детей.
Самоуверенность заставляла ее все время повторять мне, что я совершенно свободен и вообще она ничего от меня не требует. И что я могу оставить ее с той же легкостью, с какой избавился от Лу Пеппера и Милтона Мандельбаума.
Когда я доходил до самых глубин отчаяния, когда , я испытывал депрессию и отвращение к тому образу жизни, который мне приходится вести, она прибегала к стандартной женской тактике, чтобы затащить меня в постель и продемонстрировать свою горячую любовь. Ко мне приходило умиротворение, подобно собаке, которую чешут за ухом. Саманта была очень хороша в постели и редко терпела неудачу в попытке смягчить мой гнев и мое отчаяние.
Два десятилетия я молил о чуде, которое изменит положение дел, когда в один прекрасный день она скажет мне, что наконец поняла, как я несчастен, что я должен продолжать свою войну с ветряными мельницами, а она будет рядом со мной.
Когда в Голливуде у меня чуть было не поехала крыша, я вернулся домой с выжатыми мозгами, моля ее сдать Линстед-холл в аренду, собрать детей и отправиться вместе со мной в ту далекую страну, которая волновала воображение писателя.
Кого я пытался обмануть?
