Она протянула руки, но они так дрожали, что Анборн покачал головой и поднес флягу к ее губам. Рапсодия поперхнулась обжигающей жидкостью, раскашлялась, капельки остались на губах, и Анборн вытер их краем плаща.
— Ты не спишь? — резко спросил он, взяв ее за подбородок сильной рукой. — Не вздумай спать, иначе умрешь. Ты меня слышишь? Ты очень близко подошла к последней черте. Сколько дней ты провела под открытым небом?
Рапсодия мучительно старалась вспомнить, борясь с волнами мрака, накатывающими на ее сознание.
— Семь или восемь. Может быть, больше, — прошептала она, с трудом выдавливая из себя слова.
Анборн ничего не ответил, но выражение его лица стало еще более мрачным. Он вытащил из седельной сумки веревку и привязал Рапсодию к седлу, понимая, что у нее не хватит сил держаться на лошади, а затем подвел своего скакуна к ее кобыле. Рапсодия съежилась под теплым плащом, а Анборн осмотрел неподвижное тело гладиатора.
Она молча наблюдала за тем, как он влил в его горло жидкость из фляги, а когда гладиатор начал приходить в себя, коротким ударом вновь погрузил его в сон. Затем Анборн вскочил на своего коня за спиной Рапсодии, привязав уздечку ее кобылы к поводьям.
— Ты настоящая дура, — буркнул он, хмуро глядя на нее. — Эта скотина даже не замерзла, ты поддерживала в нем жизнь, а сама едва не умерла. Тебе повезло, что ты не состоишь под моим началом, я бы приказал тебя выпороть за то, что ты рисковала своей жизнью ради какого-то ничтожества.
Он заглянул ей в глаза и понял, что она его не слышит. Тогда Анборн повернул ее лицо к себе.
Он коснулся губами ее губ и принялся вдувать ей в рот теплый воздух. Некоторое время он продолжал бесстрастно вдыхать в нее жизнь, внимательно наблюдая за ее реакцией.
Наконец веки Рапсодии дрогнули, и Анборн весело хмыкнул, увидев, как она удивилась, обнаружив его губы рядом со своими.
— Рапсодия, не вздумай спать, иначе мне придется продолжить, — заявил он, накинув ей на голову капюшон и еще крепче прижав ее к груди.
Потом Анборн направил лошадей в сторону ближайшего жилья.
Прошло много трудных часов, прежде чем лошади наконец остановились. Уже давно наступила ночь, но всякий раз, когда Рапсодия начинала засыпать, пальцы Анборна больно тыкали ее под ребра и он принимался витиевато ругаться. Большую часть времени Рапсодия находилась в полудреме, с трудом отвечая на вопросы Анборна.
И вот они подъехали к темному домику. Рапсодия едва могла разглядеть его очертания среди деревьев за пеленой непрекращавшегося снегопада. Дом был расположен на лесной прогалине — такие строения ей не раз приходилось видеть в приграничных лиринских областях.
Двери и ставни были сделаны из толстого дерева, на поверхности остались глубокие царапины. Анборн спешился, легко снял Рапсодию с седла и закинул себе на плечо, как мешок с мукой, умудрившись одновременно распаковать седельные сумки. Затем он отнес ее в дом, усадил в большое ветхое кресло, открыл дымоход камина и быстро развел огонь.
Рапсодия сидела неподвижно, не желая расставаться даже с крупицами тепла, которое помогал сохранить плащ. Она оглядела комнату затуманенным взором: стены были голыми, в холодном воздухе чувствовался слабый привкус плесени. В сумраке угадывались одинокая кровать и стол. Сбоку она разглядело нечто напоминающее шкаф.
Вскоре в комнате стало светлее: Анборн зажег лампу, а в камине разгорелся огонь. Затем ее спаситель вышел наружу и некоторое время отсутствовал. Рапсодия тут же задремала. Ее разбудил грохот закрываемой двери. Анборн ввалился в комнату, держа в руках большую лохань, которую, как показалось Рапсодии, раньше использовали в качестве кормушки.
Он поставил лохань перед камином, предварительно расчистив место от мусора, после чего вновь вышел из комнаты, но тут же вернулся с большим черным котелком и подвесил его на крюк над огнем. Анборн опять оставил Рапсодию одну, и по мере того как пламя камина нагревало воздух в комнате, она начала ощущать боль в руках и ногах. Рапсодия попыталась их растереть, но обнаружила, что руки перестали ее слушаться. К тому моменту, когда вновь вернулся Анборн, ее охватила паника.
На сей раз он принес два здоровенных ведра, воду из которых вылил в стоящую перед камином лохань. Потом Анборн подошел к камину, обернул раскалившиеся ручки котелка куском кожи и вылил в лохань горячую воду. Повалил пар, и Анборн, не теряя времени, подошел к Рапсодии, снял с нее плащ, поднял с кресла и бесцеремонно засунул в воду.
Она вскрикнула и принялась плакать без слез, когда горячая вода обожгла заледеневшее тело, возвращая ему чувствительность. Рапсодия вновь задрожала, увидев, как от пальцев рук и ног стала отслаиваться кожа и всплывать на поверхность, где уже покачивались остатки прозрачной ткани ее наряда.
Не сказав ни единого слова, Анборн в очередной раз вышел на мороз. Вскоре он вернулся с полными ведрами и вновь наполнил котел, висящий над огнем. Затем он подошел к лохани и молча стоял, глядя, как она плачет. Опустившись на колени, он спокойно оглядел ее и осторожно стянул шарф, прикрывавший ее грудь.
