Простота, доверительность интонаций, скупой, однако тщательно отобранный зрительный ряд, предметность — все в стихотворении служит созданию, сотворению бодрого, живого настроения.
Да, да, соглашается поэтесса, с этим нельзя спорить: летом многое лес искусно прячет от глаз, и «держит в секрете» и узлистые шрамы, и кривые ветви, и дупла… Зато в предзимье:
Поэтесса все в природе любит, все, происходящее в ней, объясняет житейски просто, с той мудрой народной усмешкой, после которой неловко сердиться, к примеру, на снег, который «жжет глаза и гасит смех», который «раняще колюч».
Увидеть и воспеть то, мимо чего трудно пройти равнодушно, — дикие скалы, могучие леса, бушующий прибой, экзотические растения, — может любой художник. Но увидеть прекрасное, доброе, жизнестойкое в самых неприметных, самых неказистых вещах может лишь особо чуткая, особо отзывчивая душа. В безрадостных владениях солончаковой пустыни ее «растрогали до слез» неприхотливые растенья: «горькуша, ситник, солерос…» Но мало отыскать, мало приметить эти неприхотливые растенья, надо быть истинным поэтом, чтобы сказать о них те единственные слова, которые вдруг заставляют мысленно провести многомерные ассоциации. Слова, которые вдруг поднимают эту непритязательную зарисовку об одиноких пустынных обитателях до философского обобщения:
Стихотворение могло закончиться сейчас, на этом, и было бы стихотворением, в котором многое сказано, несмотря на весьма скромный объем. Но поэтесса находит еще один ударный поворот. Она не может согласиться с пассивной ролью, которую отвела своим счастливо найденным «героям». Всем своим творчеством она утверждает любовь активную, действующую. Скромные обитатели солончаков не просто любят свою землю, они
Где-то в верховьях Оби, в редких лесах земли мансийцев, она встречает обыкновенный колокольчик-барбулен и вдохновенно рассказывает о чувствах верности и преданности отчему краю, которые разбудил серебристо-нежный звон колокольчика («Барбулен», 1976).
Человека, не понимающего красоты природы, чувств, которые может подарить общение с ней, поэтесса не судит, а искренне жалеет. «Уныло жить тому, кто видит бездну в …глубине», — иронично констатирует она, не вступая в спор со скептиком и брюзгой («Глубина», 1973). Сталкиваясь с душевной черствостью, она видит в человеке «чуже-чужанина», случайно забредшего в полный красоты мир. Горько ей с таким человеком. И она печально заключает:
Поэтесса всегда готова заступиться за все живое и сущее.
В каком-то справочнике есть фраза: «Снегирь легко переносит неволю». Поэтесса выносит ее в эпиграф стихотворения «Я выпускаю снегиря» (1973) и готова опровергнуть утверждения всех справочников, всех знатоков, потому что не должно быть в жизни насилия над живыми и безответными существами: щенком, синицей, снегирем…
Извечный круговорот природы для нее не просто закон, а великое таинство жизни. И, умирая, ничто не исчезает бесследно: ни дождь, ни туман, ни ручей. В ее стихах речки и ручьи становятся облаками, и березы просят их вернуться шумными ливнями или тихими дождями, грибными, непроглядными туманами или щедрыми белыми росами, чтобы соловьи с соловьихами не покинули родных лесов.
Пейзаж, как картинка с натуры, мало занимает ее воображение. Цветы и деревья, горы и ущелья, реки и озера, молнии и громы, даже времена года она легко и изящно уподобляет людям. Осень «бродит между сосен с травинкой в молодых зубах» («Молодая осень», 1976); перелетные птицы и в дальнем далеке от «родной земли чувствуют ее живые токи», и эти токи не дадут ослабнуть их крыльям («Перед отлетом», 1976); грома подают голос геологам, «чтобы безмолвье не ввело в обман», а солнце «огненным флажком» указывает им путь («Открывая рудные края…», 1975)…
