Память — это животворное чувство, в нем страдание и надежда, в нем боль и вера, в нем прошлое и будущее. Она как связующее звено между поколениями и веками. Размышляя об этом, Людмила Татьяничева пишет лаконичное, строгое и емкое стихотворение «Минные поля» (1958), которое можно с полным правом назвать философской миниатюрой. Минные поля воспоминаний незримо лежат в сердцах ветеранов. Недоступные самым искусным саперам, они в одночасье «взрываются» от неосторожного слова, намека, даже от чужой бестактной радости. Двенадцать строк — и целая гуманистическая программа.
Но это, так сказать, программа для всех. Для счастливых и несчастных, для обездоленных войной и тех немногих, кто безболезненно прошел через горнило. Ведь были и такие! А как же все-таки со вдовами? С теми, кто бы и хотел забыть, да не может. И поэтесса снова и снова возвращается к теме, появляются стихи «Этой ночью» (1962), «Верность» (1963) и другие. Неисчерпанность разговора для нее вне всякого сомнения, и она ищет, ищет неустанно новые повороты, новые акценты.
В ее стихи возвращается образ той, для кого погибший — единственный, на всю жизнь. Той, которая способна измерить шагами всю страну, только бы повидать могилу любимого, только бы положить к солдатскому обелиску букет огненных маков.
Поистине запас душевной щедрости, готовность к сопереживанию, к участию, которым обладает поэтесса для воплощения этой темы, неистощим. По точному замечанию Александра Михайлова, он «не выплескивается ни в бурном клокотании чувств, ни в повышенной экспрессии поэтического образа», а передается читателю «исподволь, незаметно, ненавязчиво, из стихотворения в стихотворение»{28}.
И эта настойчивость, эта последовательность, эта верность теме приносят в свою очередь удачу. Ту радость, то творческое удовлетворение, что и осознается не сразу. Такой удачей, достойно увенчавшей, по крайней мере, на этом этапе, «вдовью» тему, можно назвать стихотворение «Невесты, не ставшие женами…» (1964)
Я видел это стихотворение переписанным в тетрадки пожилых женщин, слышал его с подмостков сельских клубов. Его вновь и вновь просят напечатать читатели журналов и газет.
Проникновенное чувство, проникновенные строки…
А тема по-прежнему не уходит из сердца, зреет для нового качественного рывка. Что поделаешь, если этот рывок оплачивается единственной платой — прожитым, передуманным, прочувствованным, тысячекратно примеренным к себе? Прошло пятнадцать лет — и вот Татьяничева сурово судит бездумный эгоизм молодости, позволявший ей и таким, как она, в военные годы писать о женщине-сталеваре, мастере скоростных плавок, «с восторгом юным», писать, не предполагая, что безжалостный огонь мартена своим ярым дыханием может погасить в ее героине «женственность и материнства силы».
Каким же многоликим и каким неисчерпаемо горьким предстает перед нами порожденное войной вдовство! Какой силой ненависти к тем, кто мешает мирному труду народа, кто вновь грозит покою страны, наполняются сердца, хотя в стихах нет прямых призывов беречь мир, нет патетики и лозунгов.
Иной ракурс, иной подход, а все о той же незаживающей ране, все о той же незатухающей боли.
К поэтам литбригады «Буксир» на страницы журнала «За Магнитострой литературы» она пришла с лирическими стихами, в которых светились неуступчивыи характер, искреннее, горячее чувство и, конечно же, наивность юности:
