Какие чувства испытывала она тогда?
Конечно же, отчаянную, всепоглощающую радость: она теперь свой человек на стройке, она может запросто посещать занятия знаменитой литгруппы «Буксир», о которой знает сам Максим Горький!
Конечно же, и искреннюю тревогу: получится ли из нее поэтесса? Станет ли она своей среди задорных певцов Урала, с которыми на равных, по-серьезному, разговаривают Демьян Бедный, Аркадий Гайдар, Валентин Катаев?
Как она жила тогда?
Поэт-магнитогорец Михаил Люгарин, семья которого приютила Людмилу Татьяничеву в своей каморке-пенале — одной из комнаток знаменитого «писательского» барака, через многие годы вспоминал:
«Ничем не отличался наш барак от сотен своих приземистых близнецов-времянок. Такой же длинный сквозной коридор посередине, комнатушки с железными койками или топчанами и общий титан-самовар в угловой каморке. Одним лишь выделялось наше жилище: тут дольше, чем в других, не гасли огни, а в ином окошке электрическая лампочка, прикрытая самодельным абажуром или газетным листом, теплилась до утра: люди здесь писали стихи, рассказы, очерки о том, что происходило вокруг, что творили сами.
В начале тридцатых годов, когда не было еще ни улиц, ни переулков, бараки получали порядковые номера. Все эти времянки строились наспех из горбыля и щитов. С маленькими окошками, низкими покатыми крышами, с двумя рядами труб-дымоходов, побеленные снаружи, а внутри неоштукатуренные, они не имели никаких примет. С трудом отыскивая наше литературное убежище в путанице трехзначных номеров, гости спрашивали:
— А где здесь писательский барак?
И тогда люди показывали его, отсчитывали от почты, от клуба или «от края»{5}.
Знаменитый, продуваемый всеми ветрами, 112-й барак. Сколько дерзких замыслов здесь вызрело!
Через сорок с лишним лет Людмила Татьяничева напишет о нем:
О творческой атмосфере, которая царила в Магнитогорске, красноречивее всего говорит приказ начальника комбината за № 28 (31) от 31 января 1934 года:
