Эта книга о кино, о фильмах с участием замечательного актера Алексея Баталова, которые вошли в каждый дом, стали классикой отечественного кинематографа. О тайнах ремесла и о том, как ремесло стало судьбой. И, конечно, о самых разных людях, с которыми автора свела профессия. Среди них замечательные режиссеры М. Ромм, И. Хейфиц, М. Донской и не менее замечательные партнеры В. Марецкая, И. Смоктуновский, Р. Быков, Н. Плотников, И. Саввина. И еще был дом, та самая «легендарная Ордынка», куда приходили в гости к родителям великие мхатовцы — Б. Ливанов, В. Станицын, О. Андровская, бывали Пастернак и Зощенко, подолгу жила Ахматова…Алексей Владимирович Баталов родился в 1928 году в театральной семье. Признание он получил с самых первых ролей в кино («Большая семья» и «Дело Румянцева»), слава пришла после картины «Летят журавли». С тех пор имя Баталова стало своего рода гарантией успеха фильма — будь то «Дама с собачкой» обожаемого им Чехова или «Девять дней одного года».А «Москва слезам не верит» имела просто невиданный успех, и представить себе, что в роли Гоши мог сняться другой актер, — невозможно. «Баталовский почерк» — это необыкновенная естественность образа, теплота, которые так полюбились зрителям: они видели на экране не холодный идеал, а человека близкого и понятного. Может быть, и в этом секрет непреходящей популярности подлинно народного артиста Алексея Баталова.
А по набережной легендарной
Приближался не календарный —
Настоящий Двадцатый Век.
Любезный читатель мой!
Эта книга не что иное, как собрание мгновений, выхваченных из одной актерской жизни. Яркие, сразу ослепляющие или постепенно разгорающиеся в памяти, они, точно фонари, освещают определенные участки дороги.
Всем, что мною сделано, я, конечно, обязан судьбе. Но судьба — это те люди, тот мир, который нам выпадает от Бога и не нами выбирается. И если совсем сухими, трезвыми глазами посмотреть назад, то я должен сказать, что моя собственная дорога определена теми, кто жил и оставался людьми
В основу книги легли воспоминания и заметки, написанные двадцать лет назад. Но дело не в сроке. Ведь имена, события, места действия с течением лет не меняются. Все так и было. Все — правда, но… Но о многом, что скрывается за описанными в те годы событиями, тогда я не мог даже упомянуть. Слишком страшные были судьбы людей, среди которых Бог дал мне родиться, жить и работать. Поэтому я дополнил, дописал сказанное прежде. Теперь их жизнь — не только мои слезы, поминальные свечи и благодарение, теперь это драгоценное достояние российского искусства.
Лучше не скажешь…
Война опрокинула жизнь, когда мы были еще детьми. Но и поколение, рожденное в 1928 году, и то, что чуть моложе, навсегда отмечены ее огненным клеймом. Для одних это лагерный номер на руке или оккупация, для других — голод или сиротство, для кого-то — потеря близких. Даже те мои сверстники, кто пережил войну в самой глухомани тыла России, все-таки несут на себе эту отметину. Вот несколько фраз из рассказа о своей актерской судьбе Игоря Кваши: «Я эвакуировался в Сибирь вместе с детским садом, который потом преобразовался в интернат. Именно в это время мне открылось многое из того, без чего я никогда не смог бы стать актером. Иногда меня спрашивают: „Что в детстве повлияло на вас более всего?“ Отвечаю: „Война, гибель отца“».
Наверное, для старших мы до поры так и оставались мальчишками и девчонками. Но детство, вернее, все то, что было укладом мирной жизни, переломилось, как сук, и мы оказались на земле, в кругу настоящих взрослых бед, трагедий, дел и забот. Вот почему и мое календарное детство так резко распадается надвое. Одно — наполненное светом, заботами дедушек и бабушек, радостным ожиданием лета в деревне или снега в Москве; и второе — пронизанное постоянной тревогой, переездами с места на место, запахом керосина, а главное, холодом, неудержимо проникающим сквозь замороженные окна, через все на свете щели, через одежду и драные ботинки. Мучительное ожидание тепла так изматывало, что когда наконец лето приходило и к эвакуированным, радоваться ему уже не было ни желания, ни сил.
Наше первое детство, как и всякое другое, нигде не начиналось. Кажется, что, теряясь и путаясь в бессвязных воспоминаниях о лицах и событиях, скорее рассказанных, чем виденных, оно возникло из никогда, но зато резко и точно оборвалось в день эвакуации. В то утро вместе с узлами и чемоданами нас собрали и выставили во дворе в ожидании отъезда.
Второе, наоборот, началось совершенно определенно, сразу на том же дворе, в тот же самый день 1941 года, но оно тянется сквозь нескончаемую вереницу военных дней и теряется неизвестно где, как старые игрушки, которые мы понемногу сменили на трофейные гильзы, ножи и пистолеты.
Сперва, погрузившись в поток стремящейся куда-то толпы незнакомых людей, мы обрели только чувство страха перед возможностью потеряться между рядами ободранных эшелонов или быть забытыми на полустанке. Но потом, по мере неудержимого движения внутри этой взъерошенной человеческой лавины, мы всё чаще попадали в такие обстоятельства, когда нам невольно приходилось играть взрослые роли, и потому теперь невозможно сказать, где, собственно, кончается детство и что считать рубежом самостоятельной жизни. Первая получка — там, первый выход на публику — там, первое серьезное дело, первое настоящее горе — все уже было там, все переболталось в годах войны, и получилось хотя и детство — ведь я был с мамой и братьями, но какое-то взрослое или уж, во всяком случае, такое, что оно определило всю последующую жизнь.
Безжалостно отбросив забавы, игрушки и впечатления первого, безоблачного детства, война подменила их настоящими навыками, вещами и представлениями.
