Второй день наша санитарная команда выискивала в траншеях раненых бойцов. Попадались раненые и немцы, на них не обращали внимания, перешагивали и шли дальше. Перешагнув через Петьку, присыпанного землей, лежащего в луже пузырчатой, замерзшей крови по всему левому боку, усатый санитар попыхивая махорочной самокруткой, столкнул с его ног мертвого немца и посмотрев туда-сюда, пошел к блиндажу. Посветив в блиндаж фонариком, он вышел назад и увидел, что его товарищ ножом скалывает мерзлую кровяную землю около одного трупа. Чего нашел там? Да, вот вроде браток живой! Давай посмотрим? Ай, совсем молоденький! Сокрушался усатый, осторожно дуя на Петькино лицо. Задергались веки. Живой! Давай руку осторожно выковыривай из мерзлоты. Руке-то наверно крышка, – щелкал он ногтем по обледенелому рукаву. Слушай, ноги-то перебиты у него, но могут быть и ничего. Мертвый фриц лежал на них, грел его пока сам не застыл. Фрица-то наверное подстрелили уже после того как его присыпало. Кто знает. Ну, давай, вытаскиваем его наверх, да санки вези, где ты их оставил? Или на брезентухе потащим? Не, на санках. Вон они за поворотом. До полуторки-то далеко. Не обмерзнет? А может зря тащим? А? Да дышит. Так-то здоровый, сбитый парень. Должен выдюжить. Да тут такое дело, сам знаешь, чтоб зря не тащить. А то и так до госпиталя половину мертвых привозим. Ну, не наша вина. Война, брат. Да, будь она проклята. Дотащив до полуторки, они перегрузили его в кузов, где уже было с десяток раненых бойцов и повезли в ближайшую деревню, где был расположен полевой госпиталь. При первом же осмотре его стало ясно: – руку придется ампутировать. Мало того, что прострелена, еще сильное обморожение. Не ампутировать – разовьется гангрена, ампутация будет неизбежна до самого плеча. Пока отрезали до локтя. Петька пришел в сознание уже после операции и долго молча лежал, соображая: где же он и что с ним. Отходил от наркоза, скрипел зубами и боялся спросить почему дикая боль в руке и в обеих ногах, в голове. Попытался встать – ничего не получилось. Наконец, разлепил глаза и в каком-то тумане увидел пожилую женщину в белой косынке. Что, миленький? – спросила она. Мы прорвались? Сейчас, сейчас все скажут, – и кого-то окликнула. Над ним нагнулся тоже пожилой мужчина в белой шапочке. Прорвались, герой прорвались! Ну, ты видишь меня? Вижу. Где я? В госпитале сынок, в госпитале! Вы капитан? Нет, майор сынок! Повысили? Ага, – засмеялся он, – еще до войны. Чудно. – кисло заулыбался Петька. На войну ведь капитаном вместе пошли. Ну, и хорошо, что сомневаешься. Выпить хочешь? А что уже можно? Можно сынок, хотя и нельзя. И приподняв голову влил ему в рот из мензурки чего-то горького. Противное, – поморщился Петька. Почему я лежу? Тут сынок, такая штука, ранен ты, вставать пока нельзя. А куда руку дели? Наконец напрягся он и чуть приподняв голову увидел, забинтованную культю руки с желто красными пятнами. И застыв взглядом, он что-то соображал, подплывая слезами, медленно повернул голову к стене. Не стесняйся, поплачь. Коснулся его лба доктор. Жар у тебя, большая температура. Жить будешь Петя. Ноги подзаживут, на костылях походишь, научишься. А рука вторая есть и этой научишься на всякие дела. Ты правша? Петька согласно кивнул. Ну, вот видишь, основная рука целая. Перед нами стоял вопрос: или всю руку обрезать, чтобы ты был живой, или пока вот так. А что еще будут резать? Не дам! Нет, нет, успокойся! Шофером хотел быть! Как теперь без руки? Без руки жить можно. Без головы – нет! Гангрена руки, может и до головы добраться. Ты здоровый парень, все пересилишь. А я левша, заулыбался доктор. На-ка тебе мои пять! И он пожал Петькину правую руку. Тот ответил слабым движением пальцев. Ну вот и хорошо. Отдыхай и доктор ушел. Подошла пожилая няня. Как я мамке напишу об этом? – Застонал Петька. Няня молча смахнула слезу и положила свою холодную руку на его горячий лоб. Через несколько дней его перевезли в санитарный поезд и повезли на Урал, где в маленьком городке был организован госпиталь. Здесь Петька пробыл почти полгода. Стал делать первые шаги на костылях. Были операции и на ногах и на руке. Ноги не слушались, но он упорно гремел костылями, сквозь дикую боль учился ходить. Его швыряло по сторонам, падал, вставал и смахивая со лба пот, упорно шел вперед. Пока были холода приходилось путешествовать по забитым раненными палатам и коридору. Че, ты мотаешься туда-сюда! Надоел! Кричали прикованные к постели лежачие. А вот чечетку учусь снова отбивать! – незлобиво смеялся Петька, постукивая костылями по полу, зажатыми подмышками, а здоровой ладонью хлестал в такт по щекам. Молодец, Петяй! Уже хохотали больные. Наконец кончилась холодная, затяжная весна. С фронтов приходили неутешительные вести. Петька уже бродил по больничному двору, наматывая круги. В один из солнечных летних дней он забрел в самый дальний угол больничного хоз двора, где увидел сидящего на бревне в больничной одежде Витьку, своего земляка. Ты? Изумился Петька и зашатался на своих покалеченных ногах. Из-под его культи вывалился костыль и упал прямо на бревно. Витька тоже страшно удивился и подскочив к нему помог сесть на бревно. Давай, давай, расстроено суетился он, оглядывая Петьку. Как же это ты? А? Живой? А я думал там ты и остался? Как же с рукой? А ноги-то свои? – глядел он на негнущиеся Петькины ноги. А-а, в гроб эту житуху! Ноги-то есть, да не ходят и не гнутся. Взрывом перебило! Устало махнул рукой Петька. Со мной ясно, ты то как? В свою очередь спросил он. Да вот так! – развел руками Витька. Тоже вроде живой! – кисло заулыбался он. А я, честно сказать, похоронил тогда тебя, когда взрывом подбросило. Думал, каюк земляку, и ведь проверить или помочь никак нельзя было. В траншею на голову фрица как раз свалился. Ну и покромсал тогда я их от горя, что ты погиб. Да, да, взрыв. – ни хрена не помню, рассчитался с фрицами говоришь, за меня? – бормотал Витька, морщась и что-то соображая. Ага, Витек, не успевал ножом махать и из трофея строчить. Шмайсера я все-таки добил. Может, поэтому и живой остался. Во, дела! Живой ты значит,? Будет хоть что вспомнить! – восхищался Петька. Ага, хорошо, что тебя встретил, свидетель есть, наконец, – натужно о чем-то думая. Ты, о чем это? – поинтересовался Петька. Да так, воспоминания. Контузило? Ага, ага, – радостно заверил Витька. И меня тоже крепко тряхнуло, позвонок задело, наверно ноги поэтому и не ходят. А что контузило – по морде видно. Как и у меня вся морда опалена и синие точки под кожей, – порох-гарь стало быть влезла. Витька внимательно осмотрел Петькино лицо. Точно как у меня. Контузия, брат, – хреновое дело как-то Задергался Витька и перекосился лицом. Сядь, сядь Витя! Сострадальчески глядел на него Петька. А тут че лечишь? Куда ранило? Да в живот, внутреннее кровоизлияние. Так раны-то нет, грыжа у меня еще с гражданки, болит зараза, а врачи не верят. Как грыжа? – опешил Петька. Ты здесь лежишь с грыжей? Ну, да! А куда ее денешь? Слушай, хорошо, что тебя встретил. Мне сейчас на минутку отлучиться надо, скоро приду. – Держался за живот Витька. Давай, действуй, живот-то тоже дело невеселое. Разминал Петька колени ног. Витька быстро ушел. И действительно быстро вернулся с двумя докторами: пожилым мужчиной и женщиной. Они подошли к Петьке, поздоровались и изучающее разглядывали его. Вы знаете этого человека? – спросил его усатый доктор, указывая на Витьку. А че не знать? – Мой земляк вместе призывались, вместе воевали, теперь вот тут опять же вместе. А вот до госпиталя где вы видели его в последний раз? А там же, где и меня накрыло, под Москвой, у первой немецкой траншеи. Деревня какя-то: – Осиновка или Березовка. А подробнее? – допытывалась женщина. А куда подробнее? Метрах в двадцати от меня он был. В атаку мы кинулись, глядь я в его сторону, а его взрывом подбросило, клочья только полетели. Ну, думаю, каюк Витьке! А помочь-то нельзя, в траншею как раз прыгал, а фриц меня автоматом по каске, я его ножом и пошла мясорубка. Фрицев-то в траншее как вшей в воротнике. Пока перебил, думал вернусь, посмотрю как там он, а под меня кто-то гранату кинул. Ну, вот я и сам, взлетел и шмякнулся. И больше ничего не помню. Самого порвало на куски. А где вы лежите сейчас? А вот, в хирургии, двадцатая палата. А почему вы решили, что взрывом подбросило именно его, а не кого-то другого? А такого длинного у нас в полку больше не было. Да и масхалаты у всех были чуть не до пяток, а у него и до коленок не хватало. Тут не спутаешь. А когда это было днем или ночью? Вечером конечно, темно было. Но немчура ракеты беспрерывно пускала осветительные и артподготовка шла по дальним траншеям, кругом взрывы, огонь. Так что все было видно, не хуже чем днем. Ну хорошо, хорошо, выздоравливайте. Ваша фамилия? Хлябич Петром меня зовут. Вы с ним друзья? Земляки мы – тетя! А в детстве я его лупил! Уже разозлился Петька, начиная что-то понимать. И со второй попытки наконец поднялся с бревен. А тут вас кто известил друг о друге? Настырничала женщина. Дед-Пихто, тетя! Зашел сюда отлить, смотрю он сидит! И скорей бегом к Вам! А мне к кому бежать? Уже орал Петька и бросив костыли по сторонам, как на ходулях побрел вперед, взмахивая культей, потом его бросило в сторону и он плашмя упал на землю. Держите, у него приступ! Кричала врачиха, а доктор кинулся к нему и прижал к земле. Витька что-то нечленораздельно забормотал и скорчившись опустился на колени, закрыв голову руками. Прибежали санитары, унесли Петьку в хирургию. А Витьку под руки повели доктора, что-то втолковывая ему по дороге. А Петьку снова вскоре увезли на операцию. Опасность гангрены не миновала и на очередной перевязке, обнаружили, что без укорочения культы не обойтись. Удавлюсь! Если еще короче руку обрежите, – дергался он, привязанный на операционном столе. Жить Петя, надо! Жить! Твердил ему доктор, работая инструментом. Видишь, я тебе даже наркоз не даю, а местное обезболивание! Верь мне! Но рану почистить надо! Откидывал он ошметки тканей от его руки. Обессиленный после операции, серый с помертвевшими губами лежал он в палате, скрипел зубами и перекатывал голову по подушке, отгоняя кошмарные видения. Порой он виновато улыбался, заливаясь слезами и шептал: – Мама, прости! Подлил я тебе горя. Не знал он, что на его среднего брата уже пришла похоронка. А домой, он написал бодренькое письмо, что их часть на формирование вывели из боев, а его определили служить при госпитале. Так что все хорошо. Как там Галька, его зазноба, ждет ли его? И при воспоминании о веснушчатой его хохотушке, он рычал и еще яростнее мотал головой. Кому он теперь нужен? Погруженный в горестные размышления, а порой в галлюцинации, он не замечал, что около его кровати уже давно стоит солдат одетый по форме, с рюкзаком и скаткой шинели через плечо и внимательно наблюдает за ним. На его груди красовалась новенькая медаль, на зависть многим лежащим. Ну, что браток, подлечился и снова на фронт? Обходил его одноногий солдат, гремя костылями. Витька неопределенно, мотнул головой и посторонился. Скажите ему: – земляк, мол, приходил, пусть поправляется. И вы все выздоравливайте! – Попятился он к выходу. Давай браток! Гони фрица с нашей земли! А там и мы на подмогу придем! – Кричали вдогонку ему раненые солдаты, Витька выскочил в коридор – пропустил каталку с телом накрытым серой простыней и замешкавшись наткнулся на медсестру, которая с раздражением накинулась на него: – Быстро уходите отсюда, обход начинается, говорила же я Вам! Витька оглянулся и увидел свиту врачей, идущих по коридору к этой палате. Почти бегом он выскочил из здания и переводя дух на улице оглянулся на окна палаты, откуда, махали ему больные с забинтованными головами и руками. Давай, солдат, отомсти за нас! Он пятился и поворачивался, и все смотрел на окна, откуда, торчали головы его сверстников, которые завистливо провожали его на фронт. И вконец расстроившись, он опять натолкнулся на каталку с мертвым бойцом, которого везли два молоденьких солдата, в белых халатах, весело переговариваясь. Ты, че паря, в морг собрался, все под ногами путаешься? Да, пошел ты! Чертыхнулся Витька и зашагал к воротам госпиталя, доставая документы на проверку, на проходной. Сами на фронт, шагайте! А мы и без него проживем! Оглянулся он и долго смотрел на каталку, которую везли в морг два солдата. А мог бы и он, вот так прокатиться в последний путь. Или вообще бы его не нашли на поле боя. Всяко могло быть! А пусть-ка другие повоюют! А я, вот так! Мозгами шевелить надо! Чего, чего? Внимательно смотрел на него хромой сержант, проверяя документы. Ты, что, вчистую? Домой? Удивился сержант. В бумагах все написано! Разозлился Витька. Погоди минутку! – Засомневался сержант. И стал звонить по телефону: – Товарищ капитан! Тут вам посмотреть бы надо! Я не могу пропустить! Слушаюсь! И стал записывать в журнал фамилию Витьки. Пришел дежурный капитан, молча оглядел документы и Витьку. Куда-то тоже позвонил и велел пропустить. А может у нас бы при госпитале остался? Подлечился бы и снова на фронт? Вон каких ребят после тяжелых ранений возвращаем в строй, – внимательно смотрел он на него. У Витьки ходуном задрожали руки, бумаги затрепыхались и помертвев губами он страдальчески стал морщиться. Да нет, это я так! Домой, значит домой. Там тоже сейчас не сладко. Давай, счастливой дороги! И не видя перед собой ничего, Витька выскочил за проходную, перевел дух. Как назло свернуть было некуда, и он долго чувствовал на себе сверлящие взгляды офицера и двух солдат пропускного пункта. Бьюсь об заклад – объегорил комиссию этот длинный – рассуждал сержант. Артист, да и только! Может где и досталось ему, но не так, чтобы вчистую комиссовать! Ты бы Синьков язык-то попридержал! – вяло возмутился капитан, – глядя на бодро идущего солдата закончившего войну. А че, товарищ капитан, коль такие не хотят воевать через неделю сбегу на фронт. Вот научусь ходить без палочки и точка, иду к главврачу. Я тебе пойду, подлечись как надо! – пригрозил капитан и ушел в соседнее здание. А Витька наконец свернул за угол, оглянулся и зло ощерившись рубанул одной рукой по локтю, другой сжав кулаки: – Вот вам, суки, фронт! Воюйте сами! И еще быстрее зашагал к вокзалу. Размышляя; что сколько трудностей ему пришлось преодолеть, чтобы вот так свободно идти по земле. Радость распирала его грудь, но два раза, сердце тревожно екало. Патрули придирчиво осматривали документы и даже обыскивали: Извини, солдат, военное время! И в дальнейшем он уже шел не так быстро и даже не так прямо. Шевелил мозгами Витька! И все Лидка, дай ей бог здоровья! Если бы не ее справочка! – которую он сумел сохранить, не видать бы ему дороги домой. Ввел он все-таки в заблуждение врачей, показав ее. Тогда после взрыва, он отделался больше испугом. Хотя, расквасило ему нос, посекло лицо, и швырнуло в сторону. Животом он действительно упал на замерзший, ребристый ком земли, отчего имелся солидный кровоподтек ближе к паху. Даже, кажется на несколько секунд он потерял сознание. Упав рядом с разорванным в куски бойцом из своего же отделения, на которого пришлась основная сила взрыва, он был забрызган с ног до головы сгустками крови и еще чем-то. Подступивший приступ рвоты от утробных запахов развороченных внутренностей погибшего, долго мучил его, и он корчился в судорогах, отползая в сторону. Мимо бежали солдаты в белых масхалатах, потом побежала пехота. Артподготовка прекратилась, и были слышны только гранатные взрывы, да трескотня пулеметов и автоматов. Слышались смешанные крики на немецком и русском, маты, предсмертные стоны. А мимо все бежала и бежала пехота, наступая на лежащего Витьку, осклизаясь на кровяном месиве останков погибшего бойца. Потом застонали немецкие минометы, с дальних траншей, которые били по своей первой. Вот тут-то можно было погибнуть в два счета. Мины рвались не только в траншее, но и навстречу наступающим. Но бог миловал! Обстрел скоро закончился, очевидно наступающие подавили минометные точки. Но бой шел всю ночь, где-то далеко огрызались пулеметы, рвались гранаты. К утру все стихло. Витька дрожал от холода, но терпеливо лежал, смирившись с тошнотворными запахами. Присмотревшись он увидел много бугорков, это были убитые солдаты из его полка и наступавшей пехоты. Было жутко лежать среди мертвых, в холоде и в темноте. Осветительных ракет больше не было и только там, где-то у горизонта, на небе появлялись яркие всполохи. Линия обороны немцев отодвинулась туда, – сообразил он. Хотелось спать, но он помнил, что замерзнуть можно во сне и сжавшись в комок терпеливо лежал. Скорей бы кончилась ночь, с рассветом можно будет оглядеться – что и как. Винтовку он выронил еще при взрыве, она была где-то здесь, а может ее подобрал бегущий солдат, как он ни оглядывался, ее не увидел. На горизонтах чуть забрезжило рассветом. Потянуло ветерком. В траншею надо спуститься, там все-таки затишье, – подумал он. А вдруг там немец остался живой, полоснет из автомата? Он долго не решался преодолеть вал земли, выкинутой из траншеи. Вконец замерз, и поймал себя на мысли, что ему становится все равно. Несколько раз на какие-то минуты засыпал: – дергался и страшно испугавшись, просыпался. А, будь, что будет! – Наконец принял он решение и зажав в руке нож заполз на вал, внимательно заглядывая в зигзагообразную траншею. Прямо перед ним, внизу была куча тел – своих и чужих. Кто был присыпан землей от обвалившихся траншей, кто лежал в неестественной позе. Все были мертвы, угрозы для него не было. Он даже покидал комочки земли в лежащих. Никакой реакции. Он сполз вниз и вырвал из рук лежащего ничком немца автомат и покрутив его в руках, приготовился на всякий случай к обороне. Тишина. Он сел в углубление траншей держа на прицеле кучу тел и дальний конец траншеи. Сел и задремал, хотя холод пробирал его до костей. Наверное крепко и уснул. Ненадолго. И проснулся словно подброшенный пружиной, не понимая что с ним и где он. Кругом каркало воронье, усевшись на окрестные кусты и деревья. Заснешь, глаза выклюют, – испугался он. Неужто сюда никто не придет? Пострелять что-ли? Воронье улетит. А вдруг где немцы затаились, а он один? Нет, ждать надо. Главное не спать! И словно угадав его опасения, он услышал урчание машины, потом гулко бухнул винтовочный выстрел. Воронье недовольно каркая, улетело прочь. И потом на редком русском прозвучало: Ты чаво, мать твою. Ослеп, по трупам едешь? Остановь! Витька сунулся вперед к куче тел и зажмурившись вонзил нож в ногу немца, у которого ранее вырвал автомат. Лежать ему было неудобно, не хватало места для затекших в неудобной позе ног. Лежал лицом вниз, второй рукой прикасаясь к трофейному автомату. Саднящее от царапин лицо, заныло от мерзлой земли, но он терпел, прерывисто дышал и стонал. Голоса слышались где-то далеко. Никто не подходил. Потом где-то над головой, зашуршала осыпающаяся земля, и удивленный возглас возвестил: – Вот, это да! Потом свист и снова крик: Давай газетчика сюда! А через некоторое время снова возглас! – Что тут интересное? А ты посмотри, за такой материал давайка, свою фляжку! Хотя пару глотков и не жалко! Было слышно, булькание жидкости, кряканье и несколько щелчков фотоаппарата. Вот он русский характер! До последнего, немца ножом удерживал. Слушай, вроде кто-то стонет! Проверим, на то мы и посланы, – и в траншею спрыгнули двое солдат. Слушай, живой бедолага! Радостно закричал солдат, осторожно освобождая Витькину руку от ножа. Закоченел, а держится за нож! Во, дает! Витька задергался, замычал, открывая глаза и вдруг второй рукой схватил автомат. Держи его руку, перестреляет нахер нас! – Заорал солдат и плашмя упал на него, второй наступил на его руку ногой и откинул автомат в сторону. Тихо, тихо! Дружок хорош воевать! Свои мы! Свои! И стал выволакивать его из траншеи. Замерз он, смотри трясет всего. А может приступ от контузии! – рассуждали солдаты, погружая его в кузов полуторки, где уже лежали и сидели несколько раненых солдат. Прифронтовой госпиталь, находившийся в приземистом бараке в близлежащей деревне был переполнен. Раненые сидели и лежали везде, но все-таки в тепле. За углом, в разбитый взрывом сарай, складывали умерших и по ошибке привезенных мертвых бойцов, привезенных с поля боя. Витька безучастно сидел в углу коридора на полу, сонно поклевывая носом, рядом хрипел, умирая раненый в грудь нерусский солдат. Врачи не успевали оперировать, а полуторки и конные повозки все подвозили раненных. Когда подошла Витькина очередь осмотра, его перетащили в обширную палату, уложили на топчан и раздели почти догола. Над ним работало сразу две медсестры и доктор. Медсестры тампонами вытерли его лицо, шею и руки. И картина стала более веселая, нежели когда он был весь в засохшей крови. Распухший нос, синяки под глазами, говорили, что налицо сотрясение мозга. Посеченное лицо, отмытое от крови стало чище. Доктор сгибал – разгибал ноги – руки, выстукивал спину и грудь. Переломов не было. Ну, тут можно мириться, – ощупывал доктор кровоподтек на животе. К сотрясению следует добавить контузию и ушиб паховой части живота. Одевайте, его уже сегодня можно переправлять в тыловой госпиталь. Заглянув ему в глаза, доктор улыбнулся: – До свадьбы все заживет! – Витька ответно показал на свои уши. Ага, запишите, кивнул он медсестре: – частично, временно потерян слух, и резкие боли в животе, – добавил он, видя как корчится Витька и хватается за живот. Со многими раненными его отвезли на железнодорожную станцию и отвезти на Урал в тыловой госпиталь. Проходили дни недели, месяцы, уже не осталось и следа от той кошмарной ночи первого боя, а здоровье его не налаживалось. Его тошнило, и долго не раздумывая он вызывал рвоту, вспоминая развороченное нутро бойца, с кем попал под взрыв. Доктора разводили руками: – нужно время, диета, восстановление моральных и физических сил. Болезнь живота может усугублять, появление от удара внутренней грыжи, кровоизлияние. И вот когда появились такие разговоры, Витька как бы между прочим сказал: – А у меня и на гражданке грыжа была. Но я комсоргом был, коммунистом добровольно ушел на фронт. Скрыл от медкомиссии факт грыжи. И он протянул докторам сохранившуюся Лидкину справку. Ну, вот видите, диагноз подтверждается. А усугубление из-за взрыва, как утверждает больной. М-да, будем лечить. И консилиум врачей удалялся. По крупице Витька научился дурачить врачей. Вскакивал по ночам и несся в атаку на врага. Отказывался от еды, вызывал рвоту, повышал температуру тела. Лечащий врач – усатый доктор неоднократно приводил на осмотр, пожилую женщину – главврача, которая с недоверием относилась к Витькиным выкрутасам и часто сбивала с толку, неожиданно задавая разные вопросы, иногда что-то рассказывая про симуляцию. А он знал, что за симуляцию – штрафбат – чего нет страшнее на войне. Это под штыками и пулями своих конвойных, нужно лезть в самые опасные участки на передовой. Ну, думал он; – еще месяцок отдохну и хрен с ним, выпишусь, добровольно. На войну, так на войну. И так уж почти год как воюю: В разговорах врачей, он иногда улавливал; – неужели была у него сильная контузия и удар в пах, которые усугубили настолько его здоровье. Чем он мог доказать контузию? Ничем. Только своими придуманными действиями, на которых можно было и попасться. И тут – Петька! Сам бог послал ему такого ценного свидетеля, который и не подозревал, что так выручил его. Уже потом он догадался, что Витька обрадовался их встрече, не как земляков, а в шкурном интересе. Витьке было жалко Петьку как человека, попавшего в непоправимую беду, но как с земляком он бы не хотел с ним больше встречаться. Что ж, у каждого своя жизнь! После встречи Витькиных лечащих врачей с Петькой, была назначена военная экспертная комиссия, которая проходила еженедельно по определению пригодности раненных солдат и офицеров к дальнейшей службе. Лечащий Витькин врач, он же парторг госпиталя полистав его историю болезни и пряча от коллег глаза произнес: Что касается рядового, коммуниста Пантелеева Виктора Авдеевича, находящегося у нас на лечении после ранения, то наконец стало ясно, что его дальнейшее нахождение в рядах Красной Армии по состоянию здоровья – невозможно. Длительный, необходимый курс лечения пройден, все анализы имеются. Кроме того установлено, что из патриотических чувств он добровольно ушел на фронт будучи не совсем пригодным к строевой службе, тем более к военным действиям, о чем также имеется документ. И не далее как вчера, от командующего фронта, где воевал товарищ Пантелеев приезжал представитель для вручения наград отличившимся бойцам. Медаль «За отвагу» была вручена и коммунисту Пантелееву, за геройский поступок, совершенный им во время боя под Москвой. Его героический поступок описан во фронтовой газете. Вот вам пожалуйста ее экземпляр, с его фото. Что ж, вы молчали Иван Петрович? Покажите-ка, пожалуйста! – потянула к себе газету главврач. Поэтому считаю, что такой человек и на трудовом фронте окажет Родине большую пользу. Партийные люди сейчас как никогда нужны в тылу, для изготовления военной техники и материальных ресурсов для фронта. Вопросы есть? Ну, что вы Иван Петрович! Давайте сюда молодца-героя, и с богом! Пусть командует трудовым фронтом. Из коридора выкликнули Витьку. Он несмело вошел. На нагрудном кармане пижамы была приколота новенькая медаль. Все воззрились на него. Гигант-парень, герой! – шептались члены комиссии. Витька стал медленно раздеваться. Не надо, батенька! Не надо! Поздравляем Вас! С чем? С наградой! И с богом, домой! На сколько? Насовсем! И главврач начала скороговоркой читать номера постановлений и приказов согласно которых, он рядовой, Пантелеев Виктор Авдеевич признан негодным к дальнейшей службе и направляется домой, по месту призыва на военную службу, при полном комплекте обмундирования с пятидневным обеспечением продовольствия и месячным денежным пособием. У Витьки подломились ноги, затуманилась голова и он грохнулся на пол, повалив стоячую вешалку с одеждой комиссии. Врачи переполошились, засуетились вокруг него. Вот видите, куда его на фронт? Он же ничего не ест видите какой худой? И эти приступы. М-да, м-да! Случай хоть и героический, но вопросительный, – качала головой главврач. Как, как, Вера Михайловна? Спросил ее парторг. Да так, размышления, Иван Петрович! – Из-под очков глядела она на Витьку, усаженного на топчан. И наконец подписала справку ВВЭК, начисто освобождая Витьку от дальнейшей военной службы. От войны, от гибели. Позовите следующего! И заплетаясь ногами, вышел в коридор, сжимая в кулаке заветную бумагу. На его груди отсвечивала серебром медаль «За отвагу». А в это время метался в бреду, жарко дыша его земляк – Петька, вдрызг искалеченный, настоящий герой. Но ни чем и ни кем не отмеченный, он будет переживать, что не сможет дальше воевать, что теперь не быть ему шофером. А главное: – как же он теперь сможет такой показаться своей матери и подружке Гальке – хохотушке? И его награда, затерявшаяся по оплошке штабиста, найдет его позднее, в конце войны, когда он будет уже дома.