В полутемной душной келье, совсем крохотной, в углу перед иконой чуть теплится лампада. Она то почти гаснет, то затрещав и выбросив несколько искр, снова продолжает колыхаться маленьким пламенем. Маслица ба в лампадку подлить! Да, уж так домолимся. По стене узкая лавка на которой, привалившись к стене сидит тощая старуха и время от времени тычет костлявой рукой в пол, и скрипуче произносит: – молись, молись еретичка! Земнее поклоны-то сотворяй! Молитву громче глаголь! В ответ слышатся детские всхлипывания. И в полумраке еле видно как, стоящее на коленях маленькое существо крестится и земно кланяясь шепчет: – Господи, прости мя грешницу – Евдокею…, рабу божию непокорную… Раздается храп, сидящей на лавке старухи, которая уж вовсе и не сидит, да и не лежит, а скрючилась в какой-то ком. Тринадцатилетняя девочка, замерла на полуслове молитвы и тихонько сказав: – Слава те, Господи! – выскользнула из кельи, попутно прихватив гибкий тальниковый прут, лежавший рядом со старухой. Выскочив из моленной избы на свет божий, она крепко зажмурила глаза, от яркого солнца и белого снега. Хотя белый снег был только на крышах деревянных строений, да на высоком заборе из плотно стоящих бревен, вкопанных в землю с остриями наверху. Девочка была одета в балахонистый сарафан с рукавами, подпоясана почти подмышками широкой коричневой лентой. На голове лоб в обтяжку завязан был тонким белым платком, сверху накинут платок серого цвета. Как и сарафан из домотканой льняной ткани. На ногах из-под длинного сарафана угадывались коричневые валенки. Стегая прутиком по грязному снегу. Который остался кое-где на деревянных грубо рубленных досках двора. Коим он был вымощен, она направилась к скотному двору. Там, в углу, в стороне от стойла коров и лошадей, стоял плетенный из крупных ивовых прутьев загон – корзина, огромных размеров. Высота загона была на два человеческих роста, а может чуть и больше. Ширина и длина метров по шесть. Верх этого загона тоже был заплетен прутьями крест – накрест. Плотно, непролазно. Ну, разве только палец можно было просунуть. Прутья толстые (потолще пальца), ошкуренные, загон – клетка щелястая, ветрами продуваемая, да крепка. Хоть лбом в нее стукнись, хоть лошадь ногой лягни, она только заскрепит – прогнется, но не проломится. Гибкая – крепкая, загон-клетка, подобно ее обитателям кошачей породы-рысям. У одной стены ее из рубленных досок сгорожено с десяток, а может и больше домиков – гнезд в два этажа из которых нет-нет да и покажется сквозь дверку со сверленными дырками крупная кошачья морда. Все дверки на запорах-вертушках, лишь две дверки открыты настежь, и их обитатели находятся на относительной свободе – в загоне-клетки, нежели их собратья, сидящие в своих домиках-гнездах, а еще точнее-логовах. Уже на подходе к загону, девочка сморщила носик и мотнула головенкой; – Фу-у, смердит как! И прильнув к щелям плетенного загона, и оглянувшись по сторонам по-детски всхлипнула: – Кирса, матушка Секлетея опять меня стегала! Раскосый мальчишка, примерно ее же возраста и как две капли воды схожий с ней, небрежно ответил: – Терпи Делька, Бог терпел и нам велел! Ага, тебе хорошо ты на воле! А меня все молиться заставляют и на коленях стоять. Я, мужчина, я должен охотиться и добывать пищу! – важно ответил он, расхаживая по загону, держа на плечах небольшую рысь серо-дымчатого цвета. На нем был кожаный плащ – балахон с капюшоном, весь испещренный царапинами. Рысь лежавшая у него на плечах была, очевидно подростком, рожденной прошлой весной, но уже достаточно крупной и мальчишке непросто было носить ее, держа за передние и задние лапы. Кошка блаженствовала, закрыв глаза. Другая рысь, крупная, матерая лежала вытянувшись на жердине, в углу, в метре над землей и внимательно наблюдала за происходящим. Хотя казалось, что ее ничего не волнует, тем не менее, кисточки на ушах иногда вздрагивали и нервно подергивался короткий хвост. Передние лапы, на которых лежала ее круглая морда. Также приходили в движение, выпуская в толстую жердину длинные когти. Ее зад иногда чуть приподнимался, и казалось, что она вот-вот должна прыгнуть на пацана. Он это замечал, лез в карман плаща и давал ей маленький кусочек мяса, щекотал ее под мордой и за ушами. Та блаженно закрывала глаза и успокаивалась. Хорошая Мира! Хорошая, – гладил он беременную кошку. Кого же ты нам принесешь? Если такую соню как эту, то батюшка Аникей будет недоволен. Лира, хватит спать! Иди к себе! Но кошка уцепившись за кожаный плащ не хотела сходить с плеч. Лира, оп! И он присел на одно колено. Кошка не удержалась и кувыркнулась на землю и лежа на спине заработала всеми четырьмя лапами. Пацан надел кожаную рукавицу, начал с ней играть. Молодая кошка приняла его игру, принялась носиться по загону, прыгая на стены, пробегая по ним как по лестницам. Ну, хватит, хватит! Молодая кошка носилась по всему загону – клетке, изредка заныривала в свою конуру и тут же пулей вылетала обратно. Она несколько раз подлетала к матери, прыгала на нее, предлагая свою игру, но та небрежно стряхивала ее с себя, незлобиво скалилась и тихонько шипела. Но когда она уж надоела матери вконец, она неожиданным ударом лапы, сбила ее наземь, злобно оскалившись и издав неприятный звук: – Пшифря! Молодая кошка жалобно мяукнула и усевшись посредине загона обиженно смотрела круглыми глазами то на человека, то на рысь – мать. Ну, вот тебе и попало! И он подошел к взрослой рыси, стал поглаживать ее, видя дрожащие ее кисточек на ушах. Успокойся Мира, успокойся! Шаловливая дочь у тебя. Давай поработаем? И дал ей кусочек мяса. Иди по стене! Быстро выкинул он руку и дотронулся до плетенной стенки. Кошка мгновенно прыгнула на стену и быстро перебирая лапами поползла по стене. Хорошо, хорошо! И оглянувшись добавил: – сэн, сэн! На эти слова кошка оглянулась. Мальчишка добавил: – хорошо, сэн! Дойдя до девочки, которая стояла по ту сторону загона, прильнув к щели, кошка дернулась, громко фыркнула; шерсть на ее загорбке вздыбилась. Девочка испугалась и отпрянула от стенки: – Кирса, дурак! Зачем ее напустил? Мира нельзя, болшго! Крикнул он. Кошка нехотя полезла дальше. Работай, работай! Хорошо, сэн, сэн! Молодая рысь продолжала сидеть в центре загона и внимательно наблюдала за матерью. Пацан подошел к ней взял ее за передние лапы, отчего она встав на задние, оказалась ростом чуть ли не с его. Пошли, и ты поработаешь! Давай, Лира, давай! Молодая кошка пошла на задних лапах по земле, перебирая передними по стене. Запрыгнуть на стену, она никак не хотела. Ну, ладно, иди на место! Кошка поняла и запрыгнула к себе в логово. Ну, и дура! Сиди тут, если не хочешь работать и он захлопнул дверку. А матерая рысь хищно оскалившись и прижав уши нарезала круги по стене загона, который содрогался от ее движений. Молодец, Мира, сэн! Иди ко мне! Рысь спрыгнула и крадучись подошла к нему, устало поводя боками. Тяжело тебе, устала! Но надо работать. Хорошо, сэн, сэн! И присев на колени рядом с ней, он нежно гладил ее. Ну, хватит отдохнула? Теперь смотри сюда! Встал он и вытянул руку. Кошка мгновенно бросилась на указанную стенку и тут же мячиком отскочила от нее. Он указал на другую, повторилось то же самое. Так она и прыгала по всем стенам по его указанию. Кирсан, погони ее на потолок! Не, Делька, она уже устала, да и котята у нее скоро родятся, не зашиблась бы. Вот видишь, ты какой тебе рысиху жалко, а родная сестра хоть пропадай! – захлюпала носом опять девочка: – Ээж минь, ээж минь! (Мамочка, мамочка) зачем ты умерла? Кирсану совсем не жалко меня – заголосила она. Харм, харм Деля, Бичкэ, бичкэ! (Жалко, жалко Деля, не надо, не надо!) И он прижался к стене напротив ее. Мира, иди на место, хватит на сегодня. Рысь послушно прыгнула на свое место. Дверь осталась открытой. Нет, не забыл ее закрыть Кирсан. Так надо было. Это была сторожевая рысь загона-клетки, своего рода питомника. Рабочие рыси по охране владений Селиверстовского скита, дрессировались где-то еще в другом месте, но Кирсан там не был. Но слышал. Хозяйничал там только старец – Аникей, да наведывался изредка туда, настоятель скита – отец Феофан. Этих людей рыси знали, как здесь в ските, так и там в тайном питомнике, где-то рядом, под горой. Деля подслушала и доложила Кирсану, что в другом рассаднике, как называла питомники бабка Секлетеиха, заболел юродивый Афиноген, живущий с теми рысями и учивший их. Вот и приходится ей ежедень ходить туды, точно в пасть Вельзевула, в эту клетку в подземелье и лечить его. А там смердность срамотная, рыси-то пострашнее энтих-то нашенских будут. Так и гляди порвут в куски. Его-то бедолагу не помилостивили. А ведь ен и кормить и поит их окаянных, прости мя Господи, шамкала она своей тоже почти столетней старухе-подруге. Это где-то недалеко здесь, шептала сестренка братишке. Знаю, знаю, – шептал он ей в ответ, – по калмыцки. Давай, убежим отсюда? А как? – шептал мальчишка. Ты помнишь сколько дней мы шли сюда, когда умерла наша мама? Мы заблудимся, да и нас рыси не выпустят. Ну, ты-то с рысями водишься, они тебя знают! Это эти знают, а те нет. Ты же помнишь недавно рысь чужая прыгнула к нам на забор, я хотел ее согнать, она прыгнула на меня. Хорошо, что в плаще был, все равно рану на спине сделала. Да, Аникей тут же был, отогнал. Может он нарочно напустил ее тебя проверить? Может. Аникей хитрый. Потом жалел меня, когда я плакал, а мужикам рассказал – смеялся. У-у, горбатый черт! – разозлился Кирсан. Ты, главное не плачь, а то они радуются, когда плачешь. Ага, а Секлетеиха, все время меня прутом стегает, если я мало молюсь или не так. А мама же показывала как надо молиться просветленному Будде, – вот так! – И она сложив клинышком руки поднесла их ко лбу. А тут все заставляют про Христоса, да Иисуса и лбом в пол стукаться. У меня уже голова болит. Не могу я запомнить всех святых угодников. А когда крещусь, мне хочется креститься не двумя пальцами, а тремя как крестилась тетя Лиза, у которой мы жили в кочегарке. Ну, и дурка ты, Делька! Молись как приказывают, по другому все равно нельзя! Сам дурак, Кирса, тебе совсем не жалко родную сестру. И она опять заныла: – Ээж минь, ээж минь! (Мамочка, мамочка!). Деля, Бичке, Деля! (Деля, не надо, Дели!). И вдруг из-за угла рядом стоящей постройки вытянулась длинная рука и словно пушинку подняла за шиворот девчонку вверх. Ой, не надо дяденька! Ой, не надо! Кирса, меня этот горбун опять поймал! – завизжала она. Не дяденька я, а отец Аникей, – щерился гнилыми зубами длиннорукий горбун. Вы опять на инородных языцех глаголите? Не Кирсан зовут твоего братца, а Кириллом наречен он отцом Феофаном. И тебя поганая еретичка не Деля зовут, а Дуней, Евдокией по святцам наречена. Святые имена великомучеников почивших в бозе вам дадены, а вы остолопы смердящие брыкаетесь подобно вошам в геене Огнянной! И он отпустил ее. Девчонка отбежала на безопасное расстояние и бесстрашно затараторила: – сам смердишь, завонялся кашатиной-рысятиной и моего братца завонял. Ой любо мне, аки беса выпущает из себя сестрица твоя Кирилл! Отпер хитроумный запор снаружи двери старик и шагнул в загон. Игде тутока любимица моя? И тотчас к нему выпрыгнула из своего логова Мира и стала тереться головой о его ноги. Он теребил рукой ей затылок и поглядел на мальчишку: – работал ли с ней по заданию? – Работал, батюшко! Поклонился тот. Послушна ли, все ли сполняет? Послушна, батюшко, тяжело только ей. Похвально. На потолок токмо ее не пущай, потомство повредить может. Исполняю так, батюшка. А та, несмышленная чево? Лира, малопослушна, играть больше хочет. Играй. Молодь завсегда игривая и непослушная. Научим, обломаем. И положив рысиху на бок, он нежно гладил ее по брюху, приговаривая. Хорошая моя, хорошая! Иных словес не потребляй при учебе с ней. Язык отщипну. Слушаюсь, батюшко. Вишь, ждет других словес? Не внемлю, батюшко о чем, молышь, – Я те покривлю душой, я те уши-то обдергаю. Не учи ее инородным словесам! Так батюшко! Пошто с сестрой шепотил скрозь загородку, а не выходил из загона? Заперт тобою был батюшко, твоего прихода ожидал. А ежели бы и до ночи не пришел бы я, тады как? С поварни хлеба кус да чашку щей бы спросил, да и на ночевку бы тут остался. Вон логово Пир освободил к тебе на службу ушедши. А мороз? Хитро посмеивался горбун, пощипывая длинную редкую бороду. Не боюсь морозов – закален. Да и среди живых тварей, не морозко. Похвально, отрок, похвально. А зело ли истинно, кады я в нетях был по божьей надобности, проверяя скитские угодья, ты на богослужении свершил оплошку и сбежал от наказания? Было так, батюшко. Игде ты обретался два дни, еретик? В загоне, батюшко заперся, сполнял все твои наказы, кормил, чистил, учил кошек. А ночевал игде? С Лирой, прости, меня батюшко. Сугревно было, знаю, а не тесно? Тесно, батюшко. Теперь понял, пошто тебя рыси принимают? Их духом от тебя смердит. Хе-хе-хе! Заперхал, захихикал старик. Девки отпихивать будут! Сестрица… Д-д…, Евдокея – заикнулся мальчишка, и так уж нос морщит от меня. Зело, похвально! Махал длиннющими ручищами Аникей. Батюшко, спросить хочу, бога ради, плюхнулся на колени Кирсан – Кирилл. Любил, ой любил старец Аникей, когда перед ним были люди малого роста, а особенно когда стояли на коленях. За свою длинную жизнь, он натерпелся столько издевательства и унижений, за свое уродство, что только обладая страшной силой своих рук и спасался не единожды от смертных случаев. Ну, а уж если выпадало, что люди трясясь от страха молили о пощаде при нападении его верных стражей – рысей, тут уж он наслаждался мучениями попавшего в беду человека. Бывало и помогал. А больше бесстрасно наблюдал как его питомцы расправлялись с бедолагой. И в конце неравного боя, сострадальчески качал головой: – Успокой его душу, Господи! – истиво двуперстно крестился. Мало раб божий хлебушка воскушал! Глаголь истину отрок! Коснулся он своей ручищей головы мальчишки. Батюшко, Аникей, кормилец и учитель мой! Возьми под защиту свою, сестру мою рабу Божию – Евдокею. Неприглядна оказалась она матушке Секлетее, и та нещадно сечет ее, в долгих молениях, заставляет каяться на коленях. Мы с ней близняшки – одноутробники, одного семяни, так мне объясняла покойная мать, царствие ей небесное, двуперстно, медленно перекрестился Кирсан. Так уж богом создано, что с ней мы должны быть воедино, как правая и левая рука. Похвально, что мать помнишь и чтишь. Похвально! И что за сестру спину свою подставляешь також похвально! А в каку работу ее мекашь определить, взявши от матушки Секлетеи? Помошница мне нужна. Многие клетки плохо чищены. Молодняка скоро много будет, заниматься с ним надо, выхаживать. Я ж тебе дал в помошники Филиппку, пошто его нет? Отвечу, батюшко. Филипп юродивый, припадошный. Боится рысей, зайти в загон не может от страха. А от страховитости часто понос с ним случается, воняет тошнотворно. Рыси после него не хотят работать. Истинно глаголешь! Кошка – живность чистоплотная. А Дуняшка не опоносится от страха? Ее уж рыси многие знают, она часто здесь бывает. Она сердобольная, жалостливая, хоть и строптивая по характеру. Из всех рысей только Мира пока на нее шипит и то когда она на меня кричит. И когда Мира по стенке бегает. Не любит она, чтобы кто-то стоял с той стороны стенки, когда она бегает. Тонко заметил малец! Истинно. А ежели кто набросится на твою сестру? На себя удар приму! Ишь ты! По мужески! Не знаю как и быть! Женщины никогда в загон к рысям не заходили. А она-то здесь каждый день, нравится ей это все! Уж на что с Пиром я больше года занимался, он мне лапу редко когда давал. А она приходит, он сразу бежит к ней и лапу просовывает. Вон дырочку специально сделали. Чудно! Закрутил головой горбун. То-то смотрю Пир скучает в далеке от скита. Ишь, ты! Встань, отрок встань! А чаво ж я Секлетее молыть буду? Ей же послушница нужна, на побегушках? А вон Федосья, девка толстая? Ну, ну, глаголь! Она давно завидует и щиплет Дуняшку из зависти, что она прислуживает у матушки Секлетеи. Да и Дуняшка, непокорна, норовиста. Трудно с ней матушке Секлетее, древняя она. А Федосья покладиста. Ух, ты милый, углядел и это. А тебя то будет ли слушать сестра? Будет. Я старший брат. На целых двадцать минут, – важно ответил Кирсан. Ну, уговорились, как шорники сошьют ей плащ, тады и пущай тебе помогает. Спасибо, батюшка родной за сестру! – кинулся он целовать руки старику. Ну, будя, будя! Доглядайте живность хорошенько! Будем, будем! Кланялся Кирсан. Из моленной вышла костлявая старуха и подслеповато щурясь на свет, оглядывалась по сторонам. Потом она подняла ладонь ко лбу, защищаясь от солнца и тоненьким голосом позвала: – Евдокея! Дуня! Игде ты? Подь сюды егоза ты эдакая! И она заковыляла к поварне. Вышедшая раскрасневшаяся толстая баба с деревянным ведром, выплеснула помои чуть не под ноги ковылявшей старухи. В поварне нету-ка моей послушницы? Баба долго думала и наконец ответила: – Нету-ка, матушка Секлетея, нету-ка. Куды она окаянная запропастилась? Неведомо мне. Кланялась баба. Задам ужо я ей. Знамо, надобно поучить. Старуха постояла немного еще у поварни и поплелась к амбарам, где мужики и бабы лопатили зерно. Хватит ли ржицы нам до нового урожая? – спросила она крепкого, бородатого мужика. Хватит, матушка хватит. Овса, да гороху за зиму много поели, кабы закупать не пришлось. Зима-то студеная ноне, да снежная, обоз за семенами не снарядишь. Ну, как бог даст так и будет. Моей заморышной девчушки нету-ка у вас? Нету-ка, матушка. Хворость матушка меня одолела, дыхать трудно, робеночка никак не зачну. Мокей принародно ладит отлаять меня. Дала бы снадобья какого матушка? В баньку, Устинья, пойдешь со мной. Отпарить тебя надо, молитовку почитать, да снадобья выпить. И пройдет хворь у тебя и зачнешь ишшо не одного робеночка. Каки твои годы! Ой, дай бог тебе здоровья, матушка! Осклабилась, худосочная баба, земно кланяясь старухе – знахарке. Ну-к, пройду на конюшни, тамока моя еретичка обретается, однако. И она зашаркала в сторону скотного двора. Проходя мимо Рысиной клетки – загона, старуха увидела Аникея и поприветствовала его: – Христос с тобой, братец, Аникеюшко. Також, сестрица Секлетеюшка. Все воюешь с божьими тварями? Охоронить нашу веру и угодья скитские способны токо эти твари. Закрестился старик, закрестилась и старуха. Вижу персты твои сестрица, скокужилась и при осенении крестом двуперстным плохо уясняются. Много слышал ужо от шептунов злоязычных. Кабы отцу Феофану не донесли. Пакостны людишки, братец. Не возьмут в толк, што от многих бед и хворостей их спасаю. А персты, скокужены от древних лет моих, кои перенесла недуги, от труда непомерного, во имя спасения живота своего. Також оно, сестрица, також. Старик взял в свою ручищу сухонькую руку Секлетеи с узловатыми пальцами и стал мять ее. Не заверни персты мои в другу сторону, тады сразу Феофан погреет меня на кресте с кострищем, хихикала бабка. Богохульщица, ты сестрица! Как жа, помню, помню тебя молодую, скусная была! Причмокнул горбун, затряс бородой. Ох, греховник, ты Аникеюшка! Молода была, скудоумна, не понимала тады, што сила-то мужская токо у таких, как ты! Ох, смертушка, моя! – зашлась в смехе старуха. Да все мекала, што от горбатых и детишки горбаты рожаются. Ан нет! Скоко ты их произвел? Эвон, каки молодцы! И все по чужим семьям. А свою так и не завел. Тебя все ждал Секлетеюшка. Ну, вот она я! Токо скус мой иссяк, врата на запоре, Прости мя Господи! Прослезилась старуха. А ты все как старый конь ишшо пашешь? Захихикала она. Пашу сестрица, пашу. Токо борозда ужо портится. Лукавишь Аникеюшко, лукавишь! Приходила ко мне опосля Рождества Христова, одна пичужка, туда знашь, где я исцеляю, а кады и в гроб загоняю. Ну, знаю, знаю сестрица, и че ослобонила? Взяла на себя грех – ослобонила, тебя жалеючи. Кабы не Ферапонт, а то ить узрел меня с ней. К Феофану грозился пойтить, блуда таинство оповестить, жонку грозился анафеме предать, а то и к сожжению подвинуть. Ну, бог вам судья! И я грехи ваши покрываю, несу на себе ишшо большие грехи, аки вы, – закрестилась старуха. Ты, глянь, Секлетеюшка, персты-то получшели, торчком таперча, не скокужены. Можа ишшо игде помять? Замахал в смехе ручищами горбун. Отмялась, Аникеюшко! Тутака братец, моей послушницы у тебя? Тутака, эвон в загоне с тварями божьими. Трудолюбный. К концу жизти своей грешной, наконец нашел я себе замену. Вырастет, заматереет-толк из него будет, хуча и инородец. Малец ишшо, а ладнее возрослого, с рысями водится. Скоко у меня было помошников – не счесть. На твоих зенках все было. То, от страху поносит, то загрызут ево, то забежится в нети. Також у меня, Аникеюшко. Передать свои труды некому. То ленива, то тупа, то болезная, а то зелья хлобыснет каково – окочурится. Вот евоною сестричку взяла, знашь вить, быстра – егоза, умна, Писание божье читает, но строптива. Кабы не сбежала куды. Секу нещадно. А зря – сестрица! Ласковым словцом больше надобно. Не склоняется она ко мне, все бежит к братцу – у живности ошивается. Ей ладнее хучь на конюшнях обретаться, токо не у мене. Что ж, Богу – Богово! Планида ее така. Аль тебе не знать сестрица? Инородцы – то, братец с сетрицей единоутробное, односемянные, в одно время рожденные. Один без другого никуды. Вон как Акулина с Меланьей. Ужо возрослые, деток имеют, а все вместях. А че-то я по старости не дотумкала – задумчиво зашамкала Секлетея. Забывчива стала. От нее путя в знахарках не будет, зря время на нее потрафила. Эк, старость – не радость, – горестно закачала она головой. Каво ж, в послушницы найтить? А подскажу тебе сестрица: Ферапонта дщерь старшая. Эта котора? Федосья – деваха, справная така, умом не тупа, давно к тебе хочет на ученье пойти. А хто ведал тебе? Ну, и пичужка энта глаголила також, и сам наблюдаю, зависливо смотрит за тобой. А пошто я не вижу? Слепа ты стала Секлетеюшка, и окромя инородки никаво не видишь. Правда, твоя Аникеюшко. Стара стала, слепа. А Феофан прознает, што изгнала инородку, быть как? Разгневается. Не Феофану в загоне рысьем смердятину убирать и их обучать. А також и не в твоей каморе зелье да привороты сотворять. А таких делов, для людишки толковые надобны, коих изыскиваем и учим ты, да я. Мудро братец, мудро! А ежели чево, и я слово молыть за тебя сестрица буду. Пошто ты ране братец не надоумил меня? Совестился, люба ты мене. Мекал, сама, все постигнешь. Не домекалась, не дотумкалась. Спаси тя Христос, Аникеюшка. Також и тебя Секлетеюшка. А где ночьми обретаться будет инородка? А в моей каморе, в местях с братцем, у мене. Не заботься об энтом, сестрица. Ну, бог с тобой! И с тобой також. Игде энту Федоску отыскать? А эвон у ручья полотна льняные, полощет с девками. И старуха зашаркала к ручью. Ребятишки прижавшись к изгороди за углом видели и слышали всю эту картину общения стариков и радостно шептались: И не будь дуркой, бухнись на колени перед Аникеем, проси прощения, что обзывала его горбуном смердящим. Смотри, а то он передумает, кого-то другого пошлет ко мне. А так мы всегда будем вместе. Фу, Кирса, от меня тоже будет пахнут кошатиной? Это я один не успеваю все как надо прибрать. А с тобой вместе сможем. Фу-у, убирать, – брезгливо вытянула губки Деля. Я буду сам убирать, а ты травы пахучие будешь по клеткам расстилать. Полынь, горный шалфей и другие. Сейчас их Аникей сам мало приносит, а лето придет, сами попросимся – будут отпускать, хотя бы на сенокосы. Насобираем, выглядим все попутно, а там подрастем, глядишь и убежим. Правда? А ты че думала, за так я тут говешки рысиные убираю? Да занимаюсь с ними, чтобы они знали меня. А так и тебя знать будут, пропустят, не будут нападать. Да и Аникей постареет, а никого нет, кто бы вместо него остался. Афиноген, юродивый, хромой, по тайге шастать не может, который под горой в другом загоне рысей обучает. Ага, я ж тебе сказала. Молодец! Так что надо подождать немного, Аникей и тот загон погажет. Он уже и в тайгу обещал взять меня летом на денек другой, да никто с рысями оставаться не хочет. Так что соглашаться надо на все. Тут хоть тепло жить, да не голодно. Да, молиться заставляют, надоели и мамы нет! – заныла сестренка. Тихо, ты, опять за свое? Вон Аникей идет, делай, что я сказал! Кирька, игде ты! Тут я батюшко! – вышел из-за угла Кирсан. А пошто в плаще? Скоко разов тебе молыть, выходя из загона, плащ оставлять тамо-ка. Не выходил я батюшко никуда. Плетень поправлял, щель большая образовалась, все на дозоре было. А уходить еще не надобно, клетки буду чистить. Дельно молышь (говоришь). И где сестрица твоя? А здесь, где-нибудь, в щели подсматривает. Кличь ее! Евдокея! Иди сюда, батюшко Аникей, зовет! С другой стороны загона несмело вышла Деля и потупившись остановилась. А, ну иди сюда, с напускной грозностью заявил Аникей, – волосья драть буду, да рысям кидать. Пошто меня поносишь непотребными словесами, а? И Аникей выставил вперед свои ручищи и засмеялся. Девчонка попятилась назад, но увидев Кирсана подавшего ей знаки лицом и рукой, замерла на месте. Потом зажмурилась и медленно пошла вперед. Запнулась и бухнулась на колени, тоненьким голоском запричитала: – Ой, батюшко, родный, прости мя, за ради Христа! Дура я грешная, умом оскудевшая, аки псица тебя лающая. Прости мя, не буду больше такое сотворять! И девчонка истово впечатала в лоб, и пояс, и в плечи два перста и земно поклонилась, и таким комочком осталась лежать на мерзлых досках. Дык, ты чево? – растерянно оглядывался на Кирсана Аникей. Как жа? Ить застудится, занедужит! И подскочив к девчонке он как пушинку поднял ее и поставил на ноги. Делька не могла стоять, у нее от страха подкашивались ноги. Глаза попрежнему были крепко зажмурены. По щекам бежали слезы. От оно какож! Не дяденька, не горбун смердящий, а батюшко! Смирение обрела Евдокеюшка, прозрела от строптивости, – бормотал расстроенный старик, гладя ее по головке. Уймись, милая! Прощеваю! Истинно, правда твоя и горбат и смердлив. Обиду не таю. Но коль – батюшко! От сердца чистого, души ангельской, внучкой мене будешь радостной. Не пакости шибко токо, а також знам – понимал – младость шаловлива.