Судьба Конрада полностью

До Столлери трамвай добирается час с лишним: поднимается по крутым отрезкам пути с помощью сцепляющихся зубцов, грохочет по скалистым расселинам и останавливается у одиноких гостиниц и уединенных пар домов на вершинах. Один-два человека садились или сходили на каждой остановке, но всё это были взрослые. Остальные дети продолжали сидеть, как я. «Пусть все они едут в Столлстид!» – подумал я. Но я заметил, что никто из них не пытался достать обед из пакетов, словно они слишком нервничали, чтобы есть – как я. Хотя, возможно, они берегли обед до Столлстида. Я надеялся на это.

Наконец, мы поехали по почти горизонтальной части с деревьями, лугами и даже фермой с одной стороны. Будто мы внезапно спустились в долину. Но с другой стороны дороги тянулась высокая темная стена с остриями наверху. Я даже чувствовал здесь едва заметное шипение магии. Мое сердце начало колотиться так сильно, что мне стало почти больно.

Казалось, стена простирается на целые мили, а дорога ее огибает. Ее темная масса шла сплошняком, пока трамвай не обогнул еще больший изгиб и не начал тормозить. Впереди в стене располагались высокие ворота с башенками, которые, похоже, одновременно являлись домом – во всяком случае, я видел там окна, – а на другой стороне дороги, на обочине возле живой изгороди, я с удивлением обнаружил цыганскую стоянку.

Я заметил пару полуразвалившихся фургонов, старую серую лошадь, пытавшуюся есть живую изгородь, и белую собаку, бегавшую туда-сюда по обочине. Я смутно заинтересовался, почему их не прогоняют. Непохоже на Столлери позволять цыганам устраиваться возле их ворот. Но я слишком нервничал, чтобы заинтересоваться сильнее.

«Дзынь, дзынь», – прозвенел трамвай, давая понять, что останавливается.

К воротам подошел человек в коричневой униформе и встал в ожидании. Он держал два коричневых бумажных свертка чудной формы. «Барометры? – подумал я. – Часы?» Когда трамвай остановился, он приблизился и протянул свертки водителю.

– Для часовых дел мастера в Столлстиде, – сказал он.

Затем, когда водитель раскрыл двери, человек поднялся прямо в трамвай.

– Это Южные Ворота Столлери, – громко объявил он. – Все молодые люди, претендующие на работу, сойдите, пожалуйста, здесь.

Я подпрыгнул. И, к моему ужасу, все остальные дети тоже. Мы столпились к дверям, и каждый протопал по ступенькам и спрыгнул на дорогу. Сторожка у ворот будто парила над нами. Трамвай снова звякнул и с завыванием продолжил свой путь, предоставив нас нашей судьбе.

– Следуйте за мной, – велел человек в коричневой униформе и повернулся к воротам.

Эти ворота были достаточно широкими, чтобы через них мог проехать трамвай – словно громадный изогнутый рот на высоченном лице сторожки, – и они медленно раскрывались, чтобы пропустить нас внутрь.

Все толпой устремились вперед, и я как-то оказался сзади. Мои ноги едва волочились. Я ничего не мог с собой поделать. Позади меня, на другой стороне дороги, раздался громкий веселый голос:

– Ну, пока. Спасибо, что подбросили.

Я обернулся и увидел, как из среднего фургона – а я и не заметил, что их три – спрыгнул высокий мальчик и зашагал через дорогу, чтобы присоединиться к нам.

Кого-то менее подходящего для появления из потрепанного разбитого фургона трудно было вообразить. Он был шикарно одет: шелковая рубашка, синяя льняная куртка, желтовато-коричневые брюки с безукоризненными стрелками. Черные волосы недавно пострижены у явно дорогого парикмахера. Он выглядел старше всех нас – лет пятнадцать по меньшей мере. И единственное, что в нем было цыганского – темные-темные глаза на самоуверенном красивом лице.

При виде него у меня упало сердце. Если кто и получит работу в Столлери, так это он.

Привратник оттеснил его, проходя мимо, и потряс кулаком на цыганский лагерь.

– Я вас предупредил! – крикнул он. – Убирайтесь!

Кто-то на козлах переднего фургона крикнул в ответ:

– Извините, папаша! Уже уезжаем!

– Так уезжайте! – завопил привратник. – Давайте. Валите. Иначе пеняйте на себя!

К моему удивлению, все пять фургонов тронулись в тот же миг. До сих пор я не замечал, что их так много, а еще я думал, что серая лошадь ест живую изгородь и не запряжена ни в один из них. Я смутно вспомнил, что там еще был костер с висящим над ним железным котлом. Но решил, что, наверное, ошибся, когда все шесть повозок выехали на дорогу, оставив за собой пустую траву, и, гремя, тронулись в направлении Столлстида. Белая собака, которая нюхала живую изгородь немного дальше вниз по дороге, бросилась за ними и подпрыгивала позади последнего фургона. Из его задней части высунулась тонкая коричневая рука, и отчаянно барахтающуюся собаку затащили внутрь. Выглядело так, словно собаку застали врасплох – как и меня.

Привратник поворчал и протолкался между нами обратно к раскрытым воротам.

– Проходите, – велел он.