Я могла бы снова соперничать с ним. Могла бы взять контроль над ситуацией и давать, вместо того чтобы принимать, но с ним принимать – значит отдавать, и на каком-то первобытном, разрушительном уровне мне нужно, чтобы он это сделал, чтобы взял все под контроль.
Я киваю. Не могу говорить. Больше не могу. У меня нет ни слов, ни слез. Я опустошена своим признанием и паникой и думаю, что для этого и предназначались ритуалы очищения: развеять мрак, чтобы осталось место только для света.
Отто отстраняет меня от дерева и опускает на землю, на мягкий лесной настил.
Его нежность исчезла. Он будто бы раскрылся, но если моя открытость – это изнеможенное подчинение, он делает это неистово и начинает двигаться, чередуя поцелуи и укусы, пока я не пылаю.
Отто возвращает меня в тело. Под его пальцами во мне остается только вибрация. Под его языком – только мурашки. Под его губами – только кожа.
Он откидывает мои юбки, раздвигает мне бедра, и в этом нет никакого почтения, есть лишь его рот, голодный и требовательный. Моя голова запрокидывается, прижимаясь к подлеску, позвоночник отрывается от земли, пальцы цепляются за растения, за грязь, пока воздух не наполняется запахом новой жизни и зелени.
И вот он здесь, со мной, неистово вжимается в меня, и я знаю, что этим вечером мы оба ощущаем, что что-то изменилось. Это не сонная преданность, не предусмотрительная медлительность, не преклонение перед телом – это быстрота и отчаяние и то, что нужно моей многогранной, разбитой натуре.
Я принадлежу ему, а он – мне, и наши губы, нежные, влажные и припухшие, находят друг друга.
Костер должен был очистить нас, и если это и правда то, что делает огонь, то ночи, проведенные с Отто, должны были превратить меня в хрусталь.
Мое сознание наполняется силой. Маленький луг, который мы нашли, теперь полон растений и трав – чертополоха и крапивы, – которым незачем расти ранней весной, а я чувствую, как остатки дикой магии разливаются по моим венам.
Я позабочусь об этом позже. Если захочу. Пусть это останется напоминанием, пусть будет частичкой волшебства, доказательством.
С чем бы нам ни пришлось столкнуться, – в какой бы крестовый поход Хольда ни втянула нас, придется ли противостоять Совету или менять мир, – единственное, что я знаю наверняка, это то, что в конце концов, когда останемся только мы с Отто, я сделаю все, что в моих силах, чтобы он выжил.
Спать на лугу под звездами должно быть неудобно. Но, видит Бог, нам приходилось спать в условиях и куда более жестких, когда мы бежали из Трира. Здесь же спокойно, и цветы, которые выросли вокруг благодаря магии Фрици, окружают нас нежными ароматами и лепестками.
Я просыпаюсь, когда близится рассвет, над горами поднимается солнце, яркое, огненно-красное. Я не двигаюсь. Фрици дремлет в моих объятиях и в моей тунике, но скоро она начинает шевелиться и с наслаждением потягивается.
– Не помню, когда в последний раз так хорошо спала, – произносит она, не открывая глаз. Утыкается носом мне в грудь. Я обнимаю ее крепче, и она шепчет: – Мое.
– Твое? – озадаченно переспрашиваю я.
– Это местечко. Вот тут. Местечко у тебя на груди. Оно было создано, чтобы я могла класть на него голову. Оно мое.
– Твое, – подтверждаю, целуя ее в макушку. – Доброе утро, моя
Вдалеке я слышу звук горна, низкий и мелодичный, но настойчивый.
– Нам пора идти, – говорю я, не двигаясь с места.
– Они все равно не смогут провести связующую церемонию без нас.
Лошадиные копыта – медленно и размеренно – начинают стучать где-то рядом с нами, и у нас с Фрици остается лишь несколько минут, чтобы успеть привести себя в порядок, прежде чем Скоксе выйдет из Черного Леса. Лошадь вдыхает аромат травы. На ее спине без седла устроилась Лизель, ее кудряшки идеально уложены, а плащ развевается за спиной.
– Вот вы где, – ворчит Лизель. – Пошли. Все ждут.
– Все ждут? – переспрашивает Фрици. – Едва рассвело.
– Да, а я уже час как проснулась. Рохус сказал, что нам нельзя заниматься ничем до тех пор, пока не закончится церемония, а Хильда сказала, что испечет мне печенье, и у меня закончился пергамент, так что придется ждать неделю, пока мне выдадут новый, а делать больше нечего, и пора идти.
Я молча обещаю себе никогда не заводить детей.
Лизель сдвигается вперед, и я, опираясь на пень, сажусь верхом, прежде чем протянуть руку и поднять Фрици. Ехать неудобно, но Скоксе – боевая лошадь, обученная возить снаряжение и доспехи гораздо тяжелее, чем я и две девочки.
К тому времени, как мы добираемся до деревни, наступает утро, и среди жителей царит оживленная суета. Мы прощаемся, чтобы освежиться, и Фрици сменяет прозрачный наряд на платье, расшитое мыслимыми и немыслимыми растениями, украшенное так, что почти невозможно разглядеть ткань из зеленой шерсти. Я обнаруживаю, что Бригитта принесла мне недельный запас одежды, похожей на ту, что я надевал вчера вечером, и ее материал, по-видимому, тоже прошит заклинаниями. Я выбираю темные штаны и синюю, почти черную, тунику.
Фрици встречает меня у подножия дерева, приведя с собой Корнелию.
