В Мерсине отец дрался с турками, пуская в ход нож и дубинку. И его противник был вооружен так же. Здесь же свинец косил безоружных людей. Отец процедил сквозь зубы: «Вот она, Франция!» Он произносил слово «Франция» по слогам, и каждый слог, казалось, причинял ему новые страдания. Мне было жаль отца. Меня пугало его молчание. Уж лучше бы он ругался, изливая свой гнев в крике. Я подошел к нему. Отец посмотрел мне в глаза и отвел взгляд. Наверное, он боялся, что я прочту в его глазах трагедию, которую он пережил. Он сказал нам: «Идите спать». А сам не прилег ни на минуту. Мы не посмели нарушить его скорбное одиночество. На следующий день он ушел из дома, не притронувшись к еде, чтобы весь хлеб достался нам. Едва держась на ногах от слабости, он шел в похоронной процессии, отдавая последний долг своим погибшим друзьям. На кладбище он прислонился к дереву и слушал надгробную речь. Говоривший был одним из руководителей демонстрации. В квартале его мало кто знал, да и Салех никогда его раньше не видел. Но речь его была страстной и убедительной. Он заклеймил позором Францию и предрек ее поражение; борьба, говорил он, будет долгой и кровопролитной, но победа за нами. Потом он спустился с холмика земли, насыпанной возле могилы, и затерялся в толпе. Когда отец вернулся домой, его настроение заметно улучшилось. Он съел кусочек хлеба, прилег на циновку и проспал до самого вечера.
Через несколько дней он окончательно окреп и стал исчезать по ночам. Он не говорил, куда ходит, а мы его не расспрашивали. В одном мы были уверены: он ходит не развлекаться, время развлечений минуло.
Пришло время объединить свои силы, сплотиться перед лицом общего врага. Кровь убитых еще не высохла, она взывает к мщению с булыжников мостовой и стен домов. Тюрьмы переполнены, в городе свирепствуют голод и насилие.
Часто отец возвращался домой на рассвете, раздевался и тут же ложился в постель. Из предосторожности он дожидался темноты и только тогда выходил из дома. Тогда мать падала на колени и молила аллаха отвести от нас беду. Она знала, что отец не может спать спокойно, пока на его родине царит несправедливость. Знала, что его томит жажда мщения, пусть даже ценой собственной жизни. Убитые демонстранты были из нашего квартала, нашими соседями — рабочими и моряками. Салех Хаззум тоже стал жертвой. Он живет болью и страданиями своих соотечественников. Мать попросила меня, чтобы я тайком следовал по пятам отца и пришел ему на помощь. Однако отец, обладавший прекрасным слухом, довольно быстро обнаружил меня и приказал вернуться домой. Я не осмелился выказать неповиновение. «Возвращайся домой, — крикнул он мне, — и не смей вмешиваться в мои дела!»
Старый моряк, портовый волк, признанный лидер, он и теперь не сидел сложа руки, создал и возглавил партизанский отряд. Я видел, как мужчины выходили к нему навстречу из укрытий и следовали за ним. Он шел впереди, гордо подняв голову — настоящий командир. Он словно помолодел. Его походка стала упругой и легкой, взгляд — живым, движения — полными энергии. И хотя меня восхищали его сила и отвага, я все время опасался за его жизнь. Воображение рисовало мне страшные картины. Если отец не прекратит борьбу, его ждет смертная казнь. По ночам меня преследовало одно и то же видение: безликий труп, раскачивающийся на виселице. В эти трудные для него времена я особенно остро ощущал сыновнюю любовь к нему. «Возьми меня с собой, — хотелось мне крикнуть. — Я твой сын, твоя опора! Я готов умереть за тебя!» Но он приказал мне уйти, а его приказы не подлежали обсуждению.
Домой я возвращался, испытывая чувство досады на себя, но матери не стал всего рассказывать. Мне удалось убедить ее, что в темноте я потерял отца из виду. Такое объяснение ее вполне успокоило, и она отправилась спать. А сам я бодрствовал до рассвета, поджидая отца. Он вошел тихо, словно призрак, не зажигая света. Я притворился спящим. При свете спички, которзпю он зажег, чтобы не оступиться, я увидел у него в руке револьвер. Вероятно, он прятал оружие в саду, потому что через минуту он выскользнул за дверь и направился туда.
Я догадывался, что у отца есть какое-то оружие, но думал, что это всего лишь кинжал, который он прятал в складках широкого пояса. Я слышал, как после той бойни отец не раз заговаривал о пистолете, мечтал раздобыть его где-нибудь. А мой отец не бросал слов на ветер. Он ждал своего часа, когда сможет поразить врага собственной рукой, отомстить за пролитую кровь его братьев. Не многие решились присоединиться к нему. Возможно, не были согласны с ним и агитаторы, которые снова появились в квартале, однако отец всегда поступал так, как ему велела собственная совесть, и никогда не отступал от задуманного. Он высоко ценил тех, чья деятельность приближала день освобождения, и всячески помогал им. Но сейчас он чувствовал себя раненым тигром, его раны взывали о мщении.