– Контейнер на таможне застрял. Вытащить не могу второй день. Всё ещё на той неделе было проплачено, вчера надо было декларацию забирать. Всё как обычно. А тут, – он затянулся, – непонятки начались. То не так, это не эдак. Декларант у меня со вчерашнего дня на таможне сидит, всех обошёл. Толку – ноль! Уволю нахрен.
Немного остыв, Русаков вернулся за свой стол. Раздавил сигарету в гранитной пепельнице.
– Сейчас с замом говорил. Начальник таможни пропал, а он боится сам что-то решить. Договорились в «Трёх медведях» встретится. Что ты улыбаешься?
– Значит, начальник таможни тоже свалить пытался.
– Ты о чём?
– О стрельбе в аэропорту. Слышал ведь?
– Слышал, – Сергей понизил голос, – там губер наш был с мэром, глава «Ощадбанка», сам Корнеев и куча народу помельче. Но! – он сделал паузу, – ни одного мента, хотя им звонили.
– Даже так?
– Да. Точно знаю.
– Так, – Алексей задумался, – теперь понятно, кто у нас сейчас главный. Червоненко решил вождём стать.
– …. – сказал Сергей. Теперь он раскуривал сигару. Открытый полупустой хьюмидор лежал с краю стола, у телефона. В его сафьяновых недрах осталось четыре сигары, – я вчера утром краем уха слышал, что наши власти учредили комитет особого, что ли, управления. Типа московского ГКЧП. Ещё того, 91 года. В воскресенье вечером его возглавлял губернатор, а уже утром в понедельник – некий Пилипко. Из военных. В воскресенье назначенный заместителем главы комитета, то есть губернатора.
– Быстро он с главментом переворот устроил. Вот тебе и тупой украинский сапог.
– Да, – Русаков задумчиво выпустил к потолку дымовое кольцо, – теперь есть кем от товарища Сталина откупится. Самых главных буржуинов повязали. При попытке к бегству. Сейчас начнут типа социализм строить. С харьковским лицом.
– Червоненко, – добавил Алексей. Сергей снова выругался.
– Это как бы в России губернатором стал, – он попытался вспомнить, – ты про какого-то авторитета рассказывал. На Урале. Ещё братва у него была круче некуда – почти всех конкурентов зачистили.
– Хабаров, «уралмашевский» лидер, – сказал Алексей, – неудачный пример ты вспомнил, – там менты отдельно от него были.
– А здесь он сам мент. Выкладывай, зачем пришёл, – Русаков посмотрел на часы, – мне скоро ехать надо. Таможенника кормить.
Выслушав, Русаков минуты две просидел молча. Покуривая сигару и выпустив в потолок еще пару дымовых колец.
– А если поймают? – спросил владелец одной из самых современных на Земле сорокового года типографий. Из небольших, разумеется. Полиграфических монстров государственного масштаба в расчёт можно было не брать.
– Сделай так, чтобы к бумагам не придраться было. Человек пойдет за американца, сам знаешь – иностранцев в совке уважают. Тем более инженеров, укрепляющих индустриальную мощь государства рабочих и крестьян. Ему надо только до Москвы добраться. А там… – Мишин многозначительно улыбнулся.
– Уже согласовал? – Сергей с прищуром смотрел на безмятежно сидевшего Алексея, – ну ты даёшь. «Вышак» себе уже обеспечил. По законам государства рабочих и крестьян. С огнём играешь, а у тебя семья.
– У тебя, Серёга, тоже, – Алексей сбросил маску спокойствия. Оттолкнулся от спинки дивана, впился взглядом в лицо Русакова, – сыну твоему, старшему, сколько через год будет? Восемнадцать? Отличный возраст для исполнения священной обязанности – в рабоче-крестьянскую красную армию пойти. А?
– Ты, Лёха, если сам откосил, то других по себе не ровняй! – Русаков так же наклонился вперёд, бросив недокуренную сигару в пепельницу, – я сам служил и он так же пойдёт! Если тебе на Родину похер, то мне – нет!
– Родину, говоришь? – Алексей внутренне обрадовался, он не рассчитывал на такой быстрый «завод» Русакова. Теперь надо было давить на разгорячённую психику патриотично настроенного гражданина – прежде чем в измене меня обвинять, ответь, – какую Родину он через год защищать будет?
– Родина – она одна! – зло сказал Русаков, – всегда и во все времена!
– Ты мне лозунги не втирай! Одну Родину ты уже сдал, в отличие от меня!
– Что!? Уйди Лёха, пока я тебе в торец не уе…л.
– А вот хрен ты угадал, – Мишин вскочил, подошёл к директорскому столу. Опёрся на лакированную столешницу сжатыми кулаками. Его и так же поднявшегося с кресла Русакова разделало меньше метра, – служил ты где? В Советской Армии? Присягу там принимал, да? В верности клялся, защищать обещал? Ты ведь в девяносто втором весной дембельнулся. А х…ли ты в девяносто первом делал, товарищ старший сержант, когда Союз развалили? Присягу в карман положил, а может, подтёрся ей? Забыл, буржуй!? Берия тебе быстро напомнит!!
– Крайнего нашёл?! Что я, старший сержант, мог? – Русаков несколько растерялся от такого напора, да и упоминание зловещего имени быстро сбило с него весь пыл, – а сам ты, если служить пошёл, бунт бы устроил?
– Вряд ли, – Алексей выпрямился, разжал кулаки, – но я не кричу на каждом углу о своём патриотизме, а стараюсь что-то реальное сделать.
– Человека в Штаты заслать, – это, по-твоему, реальный патриотизм? – усмехнулся Русаков, несколько успокоившись и усевшись обратно в кресло.
