Более того. Хотя Верховный суд РСФСР 13 марта 1946 г. утвердил приговор, Верховный Суд СССР своим определением от 10 июля 1946 г. снял из обвинения статью 58–11 («антисоветская организация или группа») и снизил приговор Вильямсу и Медведскому до 5 лет лагерей плюс 2 года поражения в правах[3], а Цизину, Малкину и Гастеву — до 4 лет (без «поражения»[4]). Иными словами, большей части подсудимых в конце концов был вынесен минимальный приговор, не влекущий автоматически немедленного освобождения; дело в том, что по Указу об амнистии от 7 июля 1945 г. подлежали освобождению все осужденные на срок не выше 3 лет, независимо от статьи, а описываемое дело формально началось как раз в ночь с 6 на 7 июля 1945 г., когда были арестованы Малкин и Вильямс. Но рассчитывать на такое милосердие в то счастливое время не мог, конечно, никакой антисоветчик, будь он не только внук творцов травопольной системы земледелия Костычева-Докучаева-Вильямса, а и всеми своими тремя знаменитыми дедами одновременно.[5] Кстати, согласно тому же Указу — четверо подсудимых были немедленно после оглашения приговора (а быть может, это было предусмотрено и в формулировке самого приговора) «амнистированы» по «уголовным» статьям 74 и 162, так что сидеть им потом пришлось уже только за чистую политику… Но именно с этой «отпавшей» по Указу «уголовщины» все и началось… Утром 22 февраля 1945 г. в комнату на Неглинной (бывший номер Сандуновских бань), где жил в то время Ю. Гастев с матерью[6], явился некий молодой субъект, объявивший, что Гастева срочно вызывает к себе «генерал-майор Голубев». Странная манера выражаться (декан мехмата МГУ профессор В.В. Голубев, преподававший одновременно в Военно-воздушной академии, действительно имел генеральский чин и даже часто ходил в форме, но никто этого суховатого, но безусловно интеллигентного человека не называл в университете «генералом») и, как бы это лучше сказать, нетипичная для друзей сына холуйская внешность посланца встревожили С.А. Гастеву; она тут же позвонила (из автомата — в банных номерах телефонов не было даже до революции) приятелю сына, у которого тот ночевал, и сказала, что приходил «какой-то парень», вызвавший Гастева к декану факультета… В.В. Голубева, как оказалось, в этот день вообще не было на факультете. Впрочем, через несколько минут все разъяснилось: смертельно бледная зам. декана Е.Д. Краснобаева разыскала Гастева в коридоре и попросила еще раз зайти в деканат. Там его ожидал утренний посланец (действительно, весьма непрезентабельного вида), предложивший Гастеву «пройти и побеседовать». «Пройти» пришлось на знаменитую Большую Лубянку (с заходом для получения уже готового пропуска на чуть менее знаменитый Кузнецкий), о чем Гастев все же ухитрился предупредить стоявших в мехматском коридоре друзей…
Чтобы понять, что чувствовал и о чем думал семнадцатилетний мальчик в течение недолгой прогулки через Моховую, Охотный ряд, Театральную площадь, Петровку и Кузнецкий мост в Дом, чья пасть поглотила (за одним печальным исключением) всех членов его семьи, надо, видимо, побывать в его шкуре. Посланец, как водится[7], исчез навсегда. После долгого ожидания (непременный элемент такого рода спектаклей, действующий, при всей банальности замысла, безотказно) произошла «беседа» (как выразились бы теперешние все знающие законники, беспротокольный допрос), которую вели некто безымянный в полувоенной форме (без погон) и некто, назвавшийся Галкиным и демонстрировавший свою необыкновенную для наивного щенка (каковым, конечно, был тогда Гастев, даром, что много успел пережить и передумать и много о себе мнил) осведомленность: «Грабарь ведь большой любитель Достоевского, не правда ли?», «А Малкин все еще пишет стихи? А вы?», «Израиль Моисеевич[8]-то как интересно нормальную форму Жордана ввел!» и тому подобные штучки… Через пару недель Гастева вызвали «в отдел кадров» МГУ, где из стены (т. е. попросту из соседней комнаты — но попробуй сразу заметить) эффектно появился тот же «Галкин», а еще немного спустя тот же персонаж был замечен выходящим из кабинета секретаря партбюро мехмата Рахматуллина, так что поразительная осведомленность и обилие «интеллигентных штрихов» в его речи объяснялись достаточно банально. И все же надо признать: впечатляет. Действует.
А вообще-то «беседа», длившаяся почти до часу ночи (в Москве тогда еще не было отменено «осадное положение», так что задержка на более поздний срок автоматически означала бы или арест, или нечто экстраординарное, нуждавшееся в специальных объяснениях, хотя бы для матери Гастева), крутилась вокруг одной темы: где и как провел Гастев день 20 февраля?
