— Шел я к Жене попрощаться. Не дошел. Ей скажешь, что я срочно отозван и направлен на другой фронт. Она — моя дочь…
— Что?! Женя Соколова — ваша дочь?!
— Да… А теперь молчи. Мы с ней больше не увидимся. Впрочем, как и с тобою. Вы остаетесь. Смотри не будь с нею слишком жестоким. Она любит тебя. Любит…
Лицо Истомина заливал пот. Оленич вытер его своим платком.
Капитан прохрипел:
— Возьми мой пистолет и документы, положи возле меня гранату… Ты поспеши на медпункт. Но Женя не должна знать… Все. Быстрее уходи!.. Быстрее! Беги. Молчу, молчу! Все! Ни вздоха, о друг мой Истомин!..
Оленич видел, как кровь отходит от лица Истомина. Уже бледное от потерянной крови, оно начало приобретать оливковый отсвет. Видимо, сознание его еще не покинуло, но начало угасать: приближалась последняя минута жизни «железного» капитана, но он не показывал своих страданий даже в таком полубессознательном состоянии. Оленич напрягал свой разум, ища утешительных, ободряющих слов, но они не возникали. И Оленич, не замечая, как все шире раскрывает глаза, наблюдал за угасанием своего строгого старшего боевого товарища. Да, они не были уж очень близкими друзьями. Да, они часто сталкивались по пустякам и всерьез. Да, они всегда держали дистанцию. Но в эти минуты все это отошло куда-то и казалось мелочным, все это вдруг унесло, как ветром уносит дым. Осталось в душе Оленича только восхищение этим человеком и странная, глубоко затаенная мужская к нему любовь.
Истомин умер. Андрей закрыл ему глаза. Потом взял оружие товарища — пистолет и гранату. Поднялся и осмотрелся. И увидел вокруг себя совсем иной мир, не похожий на тот, который до сих пор окружал его. Солнце уже скатилось к горным вершинам или горы вдруг выросли и приблизились, заслонив полнеба? И свет был не светом, а отблеском белых снегов. И тепла не было от этого сияния. День умирал.
Еремеев пришел с двумя солдатами.
— Мы похороним вместе Истомина и Дороша, — сказал Оленич. — И не показывайте Жене…
И вдруг Еремеев выпрямился во весь рост — оказалось, что он довольно высокий человек, только постоянно горбился. И лицо его посуровело.
— Это как же?.. Отца не показать дочери? Мы что же, каратели? Отнимаем отца у дочери?
— Он так желал.
— Мертвые не должны мешать живым…
Истомина нет.
Нет строгого командира, нет старшего товарища. Теперь Оленичу самому нужно принимать ответственные решения и делать все так, как делал бы Истомин. Именно так, потому что задуманная им тактика данного оборонительного боя должна быть доведена до конца, что-то изменить невозможно — слишком поздно.
Только теперь Оленич мог оценить всю самобытность и значительность этих людей — Павла Ивановича и Жени. Женя — дочь Истомина! Все время воевала рядом с ним, прошла все трудности войны, особенно тяжелые и сложные для женщин, она ни разу не обратилась к Истомину как к отцу, ни разу не выдала перед другими своего родства с ним! Какой же надо иметь характер, чтобы носить в душе любовь и нежность и никогда не выказывать своих чувств!
Истомина нет…
Как Женя перенесет утрату? Хватит ли у нее сил остаться такой же мужественной?
Женя, Женя! Как ты сейчас встретишь меня? Сумею ли я спокойно смотреть на тебя, когда между нами такая трагическая смерть?
Оленич шел следом за солдатами, которые несли тело капитана, и не слышал, что ему все время нашептывал Еремеев, да и не видел ничего вокруг. И очнулся, только когда ординарец дернул его за руку и потянул к земле, крикнув:
— Да что вы в самом деле!.. Обстрел! Ложитесь!
Снаряд разорвался недалеко, где-то за кустами. На спину посыпалась земля, отсеченные осколками ветви. Приподняв голову, Еремеев, воспользовавшись моментом, произнес назидательно и даже требовательно:
— Не годится хоронить отца тайком от дочери.
— Я же сказал — воля капитана…
— Не по-людски это. Люди должны прощаться. Должны прощать друг друга.
— Что прощать? Разве тут кто-то виноват?
— Мы все виноваты друг перед другом. Только забываем, чем прегрешили.
— Мертвому наше прощение как горчичники — бессмысленно.
— Не мертвым, сынок, нужно прощение, а нам, живым. Прощая, сами очищаемся…
— Пахнет какой-то мистикой, но что-то в этом есть хорошее, людское… Погодите, я пойду вперед, е Женей поговорю.
Андрей появился в расположении медпункта и ужаснулся увиденному: раненые, в том числе и тяжело, сидели прямо на песке и траве, кое-как перевязанные. Вся масса покалеченных людей зашевелилась, обращая взор на командира. Раздались голоса:
— Почему нас не отправляют в тыл?
— Надо подождать вечера: в сумерках безопаснее эвакуировать, — ответил Оленич.
— До сумерек загноятся раны, — сказал один.
— Врачиха около нас почти не бывает — на передовой оказывает первую помощь. А там должны быть санитары, — кинул упрек второй.
Чей-то недобрый голос насмешливо прохрипел:
— Перестаньте, дурачье! Неужели вам непонятно, что нас принесли в жертву, чтобы спасти железного змея-горыныча?
Высокий голос взвизгнул:
— Как это — нас в жертву? Ври, да не завирайся!
