Наступила знойная погода. Иван Степанович, оставшись без жены, поехал куда-то на рыбную ловлю. Искупался в пруду. А едва вернулся, начал кашлять. У него повысилась температура.
Лисицыну пришлось пока отложить свои мысли о поездке и дежурить на станции бессменно - и за себя и за Терентьева.
Как раз тогда, в четверг около полудня, на спасательную станцию прискакал верховой: на руднике князя Кугушева в коренном штреке заметили дым.
Случай оказался несерьезным. Спустившись в шахту с командой, Лисицын дыма не увидел. Горела, как выяснилось, пакля - обтирочные материалы в железном ящике около подземных насосов. Пакля сгорела - на этом все закончилось.
Но едва Лисицын поднялся из шахты, как здесь же, в рудничной конторе, у него произошла ужасная встреча.
Тут сидел Рамбо, приехавший сюда зачем-то с Русско-Бельгийского рудника. По другую сторону стола кто-то не говорил, а будто декламировал, любуясь собой:
- Совет съезда горнопромышленников Юга России, ценя мои заслуги, уполномочил меня… - И говорящий замолчал на половине слова.
Лисицын повернулся - весь внутренне похолодел. Прямо перед ним, лицом к лицу, - Завьялов. Сидит, расставив локти на столе. Такой же точно, как прошлым летом в Харькове, на вокзальной площади. Бакенбарды на щеках. Пружина от пенсне топорщится над переносицей.
- Ба! - воскликнул Завьялов и округлил толстые губы. - Владимир Михайлович?
Съежившись, Лисицын оглянулся назад, взглянул направо, налево. Тут - Рамбо, здесь - инженер с рудника князя Кугушева, у дверей стоит Галущенко. Кому из них не известно, что он - Владимир Михайлович Поярков?
- Верно, - сказал он наконец. - Меня зовут Владимиром Михайловичем. Однако вас, простите, сударь, не имею чести…
- Нехорошо! Нехорошо не узнавать! Да Завьялов же я, господи! Вместе в Горном институте… Разве забыли?
- Не имею чести!.. - продолжал упорствовать Лисицын. - А в Горном институте я вовсе не учился. Вообще в Петербурге не бывал!
На мгновение он кинул косой взгляд в сторону Галущенко. Вдруг вспомнил: сам рассказывал когда-то ему и Кержакову, будто жил в Петербурге, познакомился там с одним ученым…
У Галущенко в глазах: «Дывысь, як крутит штейгер!»
Завьялов сложил губы пирожком и смотрел, как судебный следователь.
А Лисицын чувствовал, что нелепо краснеет; застигнутый врасплох, не может овладеть собой. Он сделал попытку исправить положение. Проговорил, глядя на Завьялова насколько мог спокойнее, но по голосу все-таки было заметно, как он взволнован:
- Ошиблись, милостивый государь. За кого-нибудь другого меня приняли. Перепутали… Бывает… А я, знаете, - Поярков.
- Кто это - Поярков?
- Ну, я - Поярков, конечно. Владимир Михайлович Поярков.
- Лисицын вы! - крикнул Завьялов. - Анекдот, честное слово анекдот! - Посмотрел на Рамбо, словно призывая его в свидетели, и тут же запальчиво показал обеими руками: - Вот сидели с ним вместе на студенческой скамье, а теперь человек от себя отрекается. И в Харькове встретился как-то у вокзала…
- А ну вас!.. - во всю силу голоса закричал Лисицын. В наступившей тишине он круто повернулся. Подтолкнул Галущенко: - Пойдем отсюда, слушать не желаю!
Галущенко попятился, вконец озадаченный. Они вышли. Лисицын с яростью захлопнул дверь.
Когда команда возвращалась на спасательную станцию, в степи пахло полынью. Стрекотали кузнечики. Ящерицы грелись на солнце. Едва фургоны к ним приблизятся, ящерицы убегали прочь, скользя проворными змейками.
В переднем из фургонов спасатели ехали молча. Галущенко задумчиво теребил усы и так поглядывал на штейгера, точно собирается о чем-то с ним заговорить. Он прикидывал в уме, может, тут и верно к Потапову послать на «Магдалину» надо… Однако он решил не торопиться, побеседовать сперва с самим Потаповым.
Лисицын ехал, сидя, как каменный идол. Лишь уже сойдя с фургона, у себя во дворе, он ощупал нагрудный карман. Из глубоких недр памяти почему-то выплыла фраза по-латыни: омниа мэа мэкум порто - все мое ношу со мной.
Ему еще не было ясно до конца, какие выводы он должен сделать, куда он кинется, что именно предпримет. Он четко сознавал одно: обстановка требует безотлагательных решений и самых энергичных мер.
Солнце медленно клонилось к горизонту. Лисицын то запирался в своих комнатах, то без надобности шел в аппаратный зал, то выходил на крыльцо, присаживался на ступеньку. Все, над ним нависшее, ему представлялось гораздо более сложным, чем это в действительности было. И Завьялов и Крумрайх ему сейчас кажутся только исполнителями чьей-то воли, только щупальцами, которые к нему протягивает кто-то далекий, злобно ищущий его. Тот же самый, что когда-то в Петербурге. И опять стягивается грозная петля!
Видеться с Терентьевым пока он не хотел. Не побывал у него, как обычно, вечером.
Между тем стемнело. План действий сложился окончательно.
Враг стережет его и в Петербурге на вокзалах. Жандармские заставы надо обойти. Для этого он выйдет из вагона за две, за три станции до Петербурга, а дальше двинется пешком.
Первая и главная задача в Петербурге: разыскать во что бы то ни стало Глебова.
