Лисицына втолкнули в лабораторию.
Здесь суетились люди в жандармских мундирах. Они раскрывали ящики, с шумом выбрасывали на пол связки резиновых трубок, перекладывали картонные коробки, переставляли с места на место банки. Сложный дефлегматор из стекла, такого тонкого, как папиросная бумага, хрустнул в чьих-то неосторожных руках. Из разбитой бюретки прямо на паркет капал раствор гипосульфита.
Забившись в самый дальний угол, где вытяжной шкаф, Лисицын следил — зрачки растерянно прыгали, — как жандармы зачем-то откатывают от стены баллон с углекислотой.
Вдруг, думал он, это только снится, вдруг это не на самом деле, вдруг он читает книгу о чьем-нибудь чужом несчастье…
Распахнулась дверь — в лабораторию вошел офицер, громко сказал:
— Здесь взгляните, господа понятые. Там пачку прокламаций нашли под кроватью, тут — сомнения внушающая аптека.
За офицером появился Бердников. Он посмотрел — увидел своего квартиранта, надменно выпятил нижнюю челюсть и не поздоровался.
Потом в двери мелькнул клетчатый костюм — клеточка черная с белым. Показались глаза и усики Микульского.
Лисицын хотел крикнуть, выгнать вон своего врага, но почувствовал, что задыхается, кричать не может. Схватившись за грудь, прислонился к стенке вытяжного шкафа.
Офицер подошел к нему неторопливыми шагами. Без шинели уже, без фуражки. По-прежнему в очках.
— Придется вам, милостивый государь, — сказал он, — с нами итти. В халате на улице неудобно. Переодеться надо, если желаете.
«Морда!» — думал Лисицын и ёжился, глядя в усатое, с сизым носом, лоснящееся лицо.
— Приготовиться надо, — строго повторил офицер. — Понятно?
Разве это могло сразу уложиться в сознании? Однако сердце Лисицына словно дрогнуло, упало.
— К… к чему, — заикаясь, спросил он, — п…приготовиться?
— Э! — Седые усы зашевелились. — Прикидывается, как сказать это… простачком.
— В…вы, что ли… да я арестован… что ли?
— Гляди, — сказал тогда офицер рябому вахмистру, стоявшему рядом, — ишь, испугался… А на меня с револьвером… — он затряс пальцем перед Лисицыным, с угрозой повысил голос, — небось, не пугался! Возмутительные прокламации против государя императора под кроватью держать тоже не пугался! Распространяешь? Или сам печатаешь?
Лисицын смотрел — спина в голубом офицерском мундире точно плыла по комнате, удаляясь от него.
«Какие прокламации? Вздор! Откуда? Сами подсунули! Что-то забыл самое главное, — думал он. — Мир рассыпается вдребезги… Самое нужное… самое большое… Господи, что же я забыл?»
И вспомнил. Хрипло закричал:
— А лаборатория? Как же, на кого она останется?
Офицер повернулся:
— Это вы не беспокойтесь. Без вас распорядимся тут… без вас, как это называется.
Время, казалось Лисицыну, или совсем остановилось, или, наоборот, мчалось с бешеной скоростью.
Он услышал — офицер говорит:
— Вам, господа понятые… э-э… понадобится здесь поприсутствовать сегодня. Наши эксперты будут работать. Арсенал-то… ишь, какой подозрительный! Да-а…
«Хищники, — пронеслось в голове у Лисицына, — наложат лапу на самого тебя… на твои рецепты…»
Его губы беззвучно шевельнулись:
— Хищники!
— Сказано вам, — подтолкнул его вахмистр, — переодеться надо. Ну!
Нетвердо ступая, Лисицын сделал шаг, два шага, три шага.
Перед ним на тумбе, в светлой лакированной подставке, был длинный ряд запечатанных сургучом пробирок — образцы веществ, вся история его опытов. Прищурившись, он потрогал эту подставку и резким, неожиданным толчком сбросил ее на пол, принялся давить ногами.
Вахмистр ударил его, оттолкнул к стене, к мраморному щиту с выключателями.
Офицер взвизгнул:
— Прочь! Не прикасаться! Что он уничтожил, что там?
И офицер и вахмистр нагнулись, разглядывали изуродованные обломки.
— Как? — сказал Лисицын. — Это я, что ли… я не могу прикасаться?
Микульский в другом конце комнаты злорадно улыбнулся и явственно, казалось, подмигнул.
Зрачки Лисицына стали широкими, неподвижными. Его рука поднялась, ощупала мрамор, нашла выключатель. На большом лабораторном столе вспыхнули ярчайшие лампы, окруженные конусами плавно закрутившихся абажуров. Изумрудными лучами засверкали прозрачные фильтры — один, другой, третий — быстро, по очереди.
Все, кто был в лаборатории, сразу сморщившись, смотрели на небывалую игру света.
Когда офицер перевел взгляд на Лисицына, тот был уже страшен. В его глазах отразился зеленый блеск, рот был открыт, рыжая борода топорщилась; над его головой в вытянутых вверх руках вздрагивала ведерная бутыль с какой-то жидкостью.
— Держи его! — закричал офицер и сам прыгнул в сторону Лисицына.
Бутыль описала в воздухе дугу, с грохотом ударилась о приборы посреди стола. Взметнулось облако голубого пламени, пахнуло нестерпимым жаром.
На людях горели волосы, одежда. Нечем стало дышать. Кто-то вытащил Лисицына из комнаты. Потоки пылающей жидкости растекались по всей квартире. Бердников громко стонал и ругался.
Спустя несколько минут обожженные, в прогоревших и разорванных мундирах жандармы, тесным кольцом обступив арестованного, шли по улице. Позади, сопровождаемый только одним вахмистром, ковылял Егор Егорыч.
