— Вы — первый, с которым я разоткровенничался так. За долгие, долгие годы! Будто вас судьба от Глебова прислала… А он, кстати, где: в Петербурге сейчас?
Осадчий, чуть поколебавшись, сказал:
— В Петербурге.
Полушубок сполз с одного плеча. Лисицын поправил его, закашлялся. Пошевелив ногой, смел затейливую полоску на земле. Полоска сдвинулась, стала просто кучкой разноцветных камешков.
— И до сих пор для меня остается загадкой… — проговорил он, втаптывая теперь камешки в глину. — Не вижу логики в поведении жандармов, прокурора и суда. Скверный фарс, разыгранный кому-то в угоду. Опомниться не дали, как приговор готов… Единственное можно думать: они были подкуплены. Все это — и возмутительнейший обыск — все это подстроено кем-то, бывшим за кулисами. А каждая моя попытка вслух заявить о своей работе, о значении открытого мной синтеза, грубо пресекалась. Лишали слова. Запрещали писать. Будто весь мой многолетний труд к делу не относится… Точно открытие мое выеденного яйца не стоит…
В прищуренном взгляде Осадчего — смесь сострадания и уважения.
Он сейчас ясно ощутил: когда в мансарде спорили об этом, его позиция была до нигилистического узкой. Разве вопрос о покорении природы не имеет двух разных сторон? Проблемы экономики, вытекающие из открытия Лисицына, могут толковаться так или иначе, хотя бы и ошибочно. Но само открытие — абсолютная научная ценность.
Лисицын с мукой в голосе воскликнул:
— А я все-таки намерен свою работу завершить!
Потом они оба сидели задумавшись. Осадчий мысленно искал, какие могут быть пути и способы помочь Лисицыну в его нелегком положении.
Двор заимки был обнесен забором из плотно подогнанных друг к другу жердей. Ворота не двустворчатые, а в одно широкое полотнище.
Где-то совсем близко громыхнули колеса, фыркнула лошадь. Осадчий, весь уже напряженно внимательный, повернулся на звук.
Створка ворот начала открываться.
— Берегитесь, Владимир Михайлович: староста! — успел прошептать он.
Во двор вошел щуплый одноногий мужик на деревяшке, в каком-то кургузом сюртучке. Поверх его сюртучка на впалой груди болталась медаль за русско-японскую войну.
Староста милостиво помахал рукой Осадчему:
— А-а, наше вам!.. — и тотчас остановился. Словно опешил, увидев Лисицына.
Бородка у старосты — в десяток волос, сбившихся набок. Глаза холодные, недобрые, по-начальственному подозрительные. Так и уставились.
— А кто же ты таков здесь будешь? — спросил он наконец.
Лисицын встал и, ничего не отвечая, с мрачным видом принялся надевать свой полушубок в рукава.
— Ты мне в молчанку не играй! Откель? Кто таков? — продолжал допытываться староста, въедливо повысив тон.
Он двинулся вперед, и Лисицын сделал шаг ему навстречу.
Лоб Лисицына теперь в крутых морщинах, брови угрожающе нависли. Кулаки сжимаются.
Внезапно между ним и старостой очутилась Дарья.
— Ну, чо ты, Пров Фомич, воюешь тут! Ну, зря ты… — заговорила она, оттесняя старосту. — Айда в избу! — Она наседала, а староста против воли пятился. — Глянь на себя: чисто козел — разбодался. Ну, айда отсюдова!
— Погоди «айда»,- сопротивлялся он. — Кто этот?
— Чо «погоди!» — толкая к крыльцу, не давала ему передышки Дарья. — Годить-то нечего… Иди, коли зову. В избе обскажем все тебе… чо надо, чо не надо. Так говорю: заходь!
Староста еще раз хмуро выглянул из-за Дарьиной кофты. Затем, выкидывая вбок деревянную, похожую на опрокинутую бутылку ногу, запрыгал вверх по ступенькам. Дарья вошла в сени следом за ним. Хлопнула вторая дверь, в глубине сеней. Их разговор стал уже не слышен во дворе.
Осадчий был, видимо, очень встревожен.
— Шкура, унтер отставной… — сказал он. — Первый здешний мироед!
За забором, рукой подать от заимки, начиналась тайга. Вблизи шел мелкий ельник, пихты. Подальше — Лисицын посмотрел в привычном направлении, на запад — пологий склон горы, сплошь покрытый темной зеленью хвои. Над хвоей — бездонная небесная лазурь.
И вот у Лисицына уже топор. Он его вынес из сарая; на ходу засовывает топорищем вниз — за пояс.
И вот Лисицын говорит Осадчему:
— Извинитесь за топор, пожалуйста. Надеюсь, Дарья не осудит. Передайте ей… и вам хочу сказать… я буду помнить об этой нашей встрече. Все это промелькнуло…
— Не смейте! — запротестовал Осадчий. — Нельзя так опрометчиво!..
Вдруг — неожиданная перемена. Сразу отвернувшись, Осалчий кинулся к крыльцу. А там, выглядывая в дверь, Дарья яростно манит к себе пальцем. Шепчет что-то, показывает жестами.
Через секунду Осадчий подтолкнул Лисицына без слов, и они оба побежали за сарай. На задах заимки был обдерганный со всех сторон стожок прошлогоднего сена. Лисицын лег у стога, а Осадчий засыпал его сеном: обрушил на него пять-шесть тяжелых охапок.
В пахучей духоте темно. От пыли першит в горле.
Хотелось кашлянуть, но сквозь толщу сена донесся голос старосты:
— Куда пропал? Ты, Дарья, как ни то…
И было ясно слышно — Осадчий невинным тоном объясняет:
— Охотник заблудился. Из дальней деревни. Не знаю, не спросил его, именно из какой.
— Шпана бегла! — распаляясь, кричал староста. — Твой двор на щепы разметаю! Ответишь за укрывку! Смотри, Дарья, в случае чего!..
