Александрин не чаяла в нем души, предупреждала всякие пожелания, чутко умея предугадывать, «сдувала пылинки». В этой беззаветной любви она нашла свое жизненное предназначение, вся растворившись в чувстве к нему, своему мужу и отцу двух детей. Ждали третьего.
Со смятенной душой приступил Алексей к трудному делу: нарушить спокойствие дорогой и близкой семьи известием о взятии под стражу и об отправлении по этапу Феди Вадковского, любимого всеми кузена. Первоначально он решил оповестить об этом только Захара с Никитой и выбрал момент, когда они остались втроем.
Никита, не подозревая о новостях Алексея, сразу начал было расспрашивать, верны ли слухи, что Сперанский дал согласие стать после восстания во главе временного верховного правления и остаться на этом посту, пока конституция или революционное правительство не утвердятся. В ответ Алексей рассказал... об аресте Вадковского. Захар и Никита, выслушав его, помрачнели. Значит, тайны Северного общества становятся явными. В предательстве не сомневались. Но когда Алексей сообщил о вооруженном восстании в Петербурге, это их потрясло. Впрочем, при сложившихся обстоятельствах, при затянувшемся междуцарствии, иначе и быть не могло. Оба сожалели, что в решительные, самые горячие дни они оказались в провинции. Решили, подготовив семью, срочно скакать всем троим в Петербург.
Но в тот же день Тагино посетил орловский гражданский губернатор Сонцов, находившийся в многолетних дружеских отношениях с Григорием Ивановичем. Он приехал неузнаваемым — растерянным, перепуганным. В Петербурге творится нечто из ряда вон выходящее. После восстания — сплошные аресты. В первое же утро нового воцарения взяты под стражу главари новораскрытого тайного общества: Рылеев, Щепин-Ростовский, два брата Бестужевых, Петр и Александр, князь Трубецкой, который даже не был на площади во время восстания, Сутгоф, князь Оболенский, однополчанин Алексея Плещеева, через день — Жано Пущин, Николай Бестужев, Глебов, товарищ Сани Плещеева по Благородному пансиону, и много других. У Сонцова есть знакомые и даже родные среди арестованных. Он верить не хочет, что все эти лица были в числе «злоумышленников», как их обзывают сейчас. «Злоумышленники» — точно «воры», «жулики» или «разбойники», почти «налетатели».
Придя в себя и поразмыслив, Алексей отозвал Захара с Никитой, сказал им, что решение ехать сейчас в Петербург, в это пекло, когда все берутся под стражу, смысла уже не имеет — помочь они там не могут, а себя подвергли бы только опасности. Сам он не знает еще, какая судьба постигла письмо Феди Вадковского к Пестелю... Не оно ли причина, первая ниточка для раскрытия заговора? И знает ли Пестель в своем захолустье о новых событиях?.. Надо немедленно в Линцах, где он служит теперь, его навестить. Легкомысленно было не прискакать к нему 13 декабря, тотчас после ареста Вадковского, предупредить о письме, посланном с Шервудом, быть может, предотвратить какую-либо новую провокацию. Захар и Никита одобрили его планы. Сами пока еще не решили, как будут действовать.
Семья Чернышевых в полном смятении от рассказов гражданского губернатора, почти внимания не обратили на намерения Алексиса отбыть, как он сказал, в усадьбу к отцу. Но в день отъезда, когда сани были готовы, прибыл в Тагино жандармский офицер, подполковник Жуковский, однофамилец поэта. Улыбаясь, расшаркиваясь и сочувствуя, оповестил, что имеет предписание из Москвы, от московского генерал-губернатора князя Дмитрия Владимировича Голицына, пригласить к нему для собеседования капитана Гвардейского генерального штаба Никиту Михайловича Муравьева, захватив при этом с собой все бумаги и переписку.
Несмотря на изысканную форму «приглашения», на вежливую предупредительность подполковника, всем стало ясно, что это арест. Никита, успевший после визита орловского губернатора надежно укрыть, а кое-что сжечь из опаснейших документов, предоставил в распоряжение подполковника Жуковского свой кабинет. Тот, понимая, что ничего предосудительного не сможет найти, ограничился чисто формальным осмотром. Но ждать с отъездом не стал.
Никиту спешно собрали. Он оделся. К Елизавете Петровне зашел поцеловать ее руку, сказать, что уезжает по вызову матушки, — от больной скрывали последние вести. Григорий Иванович дрожал, целуя зятя и благословляя его. Захар и Алексей простились c Никитой по-братски: крепко-накрепко обняли его, пожелали не терять бодрости духа и стойкости во всех предстоящих напастях. Но тут разыгралась душераздирающая сцена. Александрин буквально вцепилась в Никиту — никак не хотела его отпускать.
— Я поеду с тобой, я поеду с тобой, — твердила она, — ни за что не расстанусь с моим божеством. Я тебя никуда, никуда, никуда без себя не пущу, не пущу, не пущу... Я оденусь сейчас и сяду с тобою в кибитку. Кто, кто осмелится нас разлучить?.. Я тебя не пущу, не пущу...