— Бесподобный Жуковский!. — Александр поцеловал его. — Ты до сих пор остался младенцем в своей колыбели. Продолжаешь смотреть на все окружающее сквозь тот же сон поэтический... Оставайся же таким навсегда. Ибо — в этом — сущность твоя.
Вяземский больше двух недель, оказывается, жил в Петербурге, нигде не показываясь. Плещеев встретил его случайно на Невском.
Князь Петр Андреевич был желчен, зол и подавлен одновременно. Говорил о «лютой перемене» в бывшем тесном круге своем:
— Братья Тургеневы за границей. Вероятно, надолго. Если не навсегда. Потеряны для отечества. Пушкин в ссылке, вернется ли когда — бог весть!.. Карамзин одной ногой в гробу. Батюшков — в сумасшедшем доме. А Жуковский... Жуковский — гм... при дворе. Для меня он потерян. Подобно Батюшкову, отделен чертою. Для меня не существует. Скоро также не будет существовать — то есть жить — Карамзин.
Здоровье Карамзина было и в самом деле очень-очень плохое: врачи определили чахотку, советовали ехать в Италию. Он послал письмо государю с просьбою определить его во Флоренцию агентом посольства, где, как он слышал, открывается вакансия. Тот ответил ему, что вакансии нет, но российскому историографу весной будет снаряжен фрегат, дабы жить в Италии свободно и заниматься прямым своим делом. Император заметно начал проявлять любезности и ухаживать за сохранившимися представителями русского дворянства и за немногими оставшимися литераторами.
Перспектива поездки в Италию подбодрила Карамзина. Он начал вставать, писать письма, изредка принимать у себя близких людей. Вяземский впервые навестил его вместе с Плещеевым. Николай Михайлович при своих неполных шестидесяти годах стал дряхлым, хилым стариком.
— Любезнейший князь, — встретил он Вяземского, — сколь я обрадовался, что бурная туча не коснулась до вас ни кровью, ни малейшим движением воздуха. Только, ради бога и ради дружбы нашей, не вступайтесь в разговорах приватных за несчастных преступников!.. У вас жена, дети, ближние, друзья, ум, талант, состояние, хорошее имя: есть что беречь.