Из-за этой усмешки взорвался генерал-адъютант Чернышев. Как он грохотал и гремел! Встал во весь свой осанистый рост, заметно красуясь. Статная, упругая фигура, привыкшая к лихим мазуркам на великосветских балах, сдавалось, будто и здесь вот-вот пустится в темпераментный пляс с бешеным притопыванием каблуков и звяканьем шпор. Усики, закрученные кверху тонкими, изящными стрелками, кажется, еще больше обострились.
Он говорил, что его величеству известно преступное попустительство Плещеева 1-го («опять Плещеева 1-го»), попустительство своему кузену Вадковскому, известны 500 рублей, врученные арестованному при встрече в Орле. Известны связи с закоренелыми злоумышленниками. Ибо родственники его: Захар Чернышев, Никита Муравьев, Сергей Кривцов, кроме Федора еще два брата Вадковских — Иван и Александр. Известно пристрастие Плещеева 1‑го к самым крайним воззрениям Пестеля с конечною целью уничтожить весь царствующий дом. Наконец, известно деятельное участие Плещеева 1‑го в мятеже Черниговского полка и в помощи главным подстрекателям — братьям Муравьевым-Апостолам и Бестужеву-Рюмину...
Чуть раскосые, монгольские глаза Чернышева перекосились, образовав узкие щелки снизу вверх — от носа к вискам; плоские, широкие скулы выпятились.
Однако главная вина поручика Плещеева 1‑го («но кто же 2‑й?.. кто же 2-й?..») — это закоренелое упрямство подстражного. Тем он настойчиво утверждает свою правоту. Как же иначе понять такое молчание? Оно оскорбительно. Для членов следствия, для суда, но более всего для августейшего монарха. Вместо того чтобы признать ошибки свои, раскаяться и умолять государя о милости, прощении, Плещеев 1‑й продолжает упорствовать. О-о, его ждет ужасное наказание! Такой страшной кары заслужил только он, ибо среди всех заключенных ни один не позволил себе подобной мерзости, пренебрежения к власти монарха. Это выводит вину его в самый первый, самый высший разряд.
Алексей сидел, кусая губы от бешенства. С каким наслаждением он надавал бы сейчас оплеух распоясавшемуся потомку монголов Золотой Орды! Он словно бы воскресил времена татарского ига!
Увлекшись своей эффектною речью, Чернышев при всей изящности выправки позволял себе время от времени грубые, непристойные выражения. И затем, переходя мгновенно на французскую речь и попросив мимоходом прощения у коллег, снова сыпал площадными ругательствами, которых не позволял себе даже во фрунте во время учения.
Лицо Чернышева так и просит пощечины. Но — кандалы!.. Пока узник поднимется, подбежит к этому православному янычару, Плещеева успеют схватить...
После Чернышева заговорил Бенкендорф. Полная противоположность. С улыбкой, неподвижно-любезной, с добрым взглядом и ласковой речью он заявил, что поручик Плещеев 1‑й может снять с себя всю вину, все тягчайшие свои прегрешения —
— Да ведь они сожжены! — вдруг непроизвольно вырвалось у Алексея заветное слово. Однако шепот его прозвучал в зале, наподобие грохота разорвавшейся бомбы. Все разом заговорили. Упрямец наконец нарушил молчание. У следователей исчезла сонливость, усталость. Слышались возмущенные фразы:
Но никому в то же время не захотелось жертвовать минутами положенного по регламенту отдыха. Посовещавшись, решили на сегодня преступника отпустить — время позднее. Левашов посоветовал заключенному: обретя чувство раскаяния, обдумать ответ. Единственный свой ответ.
Когда Плещеева 1‑го уводили, на башне собора Петропавловской крепости заиграли куранты, возвещая двенадцать часов.
Полночь... мертвая полночь нависла над Петербургом.