Доставляли несказанную радость переговоры стуками через стенки с соседями. В мае узнал Алексей от узников, что монарх ретиво подгоняет окончание дел Следственным комитетом, чтобы поскорей закрепить свое кровавое царствование законным коронованием. Уже поручено Сперанскому составить проект для
Всем узникам было ясно, что участь каждого зависит, конечно, не от суда, а только лишь от пожеланий и намерений од-но-го.
Потом дошли через стенку смутные вести, будто арестован поэт и дипломат Грибоедов. С 11 февраля содержится он на Главной гауптвахте, пользуясь, однако, относительною свободой, то есть прогуливается до кондитерской чтобы там упражняться в игре на фортепиано.
Время шло медленно, убийственно медленно.
Двадцать третьего мая перестукивание перенесло по всей тюрьме новую весть: накануне скончался Карамзин в Таврическом дворце, куда он удалился, чтобы немного окрепнуть на свежем воздухе перед поездкой в Италию. Свежий воздух ему не помог: чахотка развивалась с беспощадной стремительностью. Вся Россия скорбит об утрате ученого.
Кончину историографа Алексей долго обсуждал в разговорах через стенку с соседом — Ванечкой Пущиным. Их беседы затягивались иногда до зари. А рассветы начинались все раньше и раньше. В эти ясные белые ночи Жано стучал Алексею беспрерывно — он вспоминал, вспоминал... вспоминал строфы «Онегина», стихи своего друга, ему посвященные, и мог повторять их без устали и ночью и днем — о юности, о дружбе, о любви к человечеству...
Приватная комиссия по делу Плещеева вторично собралась в Зимнем дворце в том же составе.
Алексею Плещееву 1‑му Сперанский торжественно вручил большой синий конверт, запечатанный сургучами. Тот принял его, расписался и... не знал, что с ним делать. Он адресован был ему, Алексею Плещееву, в личные руки. Тогда он сорвал все печати. В конверте оказалось четыре письма, вернее, записки императора Павла к Анне Ивановне. Перехватило дыхание. Рождение первенца в каждом из них подтверждалось. Алексей убрал их снова в синий конверт — он чувствовал приступ головокружения.
Ни служителя, ни флигель-адъютанта в комнате не было. Но поднялся Бенкендорф и молча ушел. Немного погодя он вернулся. Следом, после краткой паузы, вошел Николай. Все встали, кроме старой графини, и поклонились, как было положено по этикету.
Сперанский огласил секретный акт оправдания братьев Плещеевых, и монарх его подписал.
Без единого слова Николай принял у Алексея пакет, вынул бумаги — прочел с мрачным лицом и тут же, при всех, сжег все документы, подпалив от свечи. Бенкендорф стоял рядом с подносом, на котором трепетали догоравшие листы, превратившиеся под конец в трепещущие черные хлопья. Бенкендорф их сдунул в камин, потом передал акт оправдания старой графине, предупредив, что он будет ратифицирован Верховным судом.
Ни слова не проронив, император поднялся и вышел, даже не кивнув головой. Вслед за ним, так же молча, стали расходиться члены приватной комиссии. Алексей заметил, как потемнело лицо его батюшки, — оно стало похоже на пепел, только что трепетавший на углях в камине. Разговаривать Плещееву ни с кем не позволили.