– А что? Вы плохо себя вели? – Лёля улыбнулась.
– Да нет, просто мне там не нравилось! Я любил только математику, особенно геометрию, и чем сложней, тем лучше, и рисовать. И никогда в жизни не мог понять, зачем меня заставляют читать про Наташу Ростову.
– Затем, – сказала Маня с набитым ртом, – что это великая литература.
– Да бога ради, – продолжал Сергей, – только мне-то что за дело? Мне неинтересно, и всё тут. А геометрия – интересно! Ладно бы ещё что-нибудь смешное было в этой вашей великой литературе, так ведь одна тоска! И страдания.
– А вам чего хотелось? Анекдот про поручика Ржевского?
– Ну да, – не моргнув глазом подтвердил Сергей. – И про Наташу Ростову. А оказалось, никакого поручика Ржевского в романе вообще нет, а есть только… масонские искания Пьера.
– Бедный ребёнок, – посочувствовала Маня.
– Просто книги нужно читать вовремя. – С некоторым недоумением Лёля сделала попытку защитить великий русский роман и литературу, так сказать, в целом. – Должно быть, вам тогда «Войну и мир» читать было рано.
– Но ведь меня никто не спрашивал!
– Меня тоже никто не спрашивал, хочу я учить теорему равенства треугольников или нет, – поддала жару Маня.
– Да чего там учить-то, – изумился Сергей Петрович. – В школьном курсе математики всё примитивно просто.
– Да чего там читать-то, – поддержала Маня. – Школьный курс литературы – плёвое дело.
– Собака, – прошелестела Марфа, показывая рисунок. – Волька.
Сергей с некоторым трудом оторвался от созерцания Лёли – Маня заметила это его усилие – и посмотрел в тетрадку.
– Слушай, – удивился он. – Как похоже!.. Можно показать?
Марфа кивнула, и он повернул тетрадку к Лёле. Маня приподнялась и тоже посмотрела.
Нарисована была на самом деле собака, по крайней мере, из линий, штрихов и завихрений проступал именно Волькин образ – короткие уши, башка странной формы, нелепый нос, широкая грудная клетка.
– Удивительное дело, – пробормотала Маня. – А ещё что там у тебя?
Нарисовано было много – кресло тёти Эмилии, Книга перемен, заложенная веткой тысячелистника, кажется, Будда, а может, как раз Хотэй, ладонь Фатимы на нескольких страницах, настольная лампа с кривым абажуром, тётина любимая.
Всё это было странное, кособокое, неправильное, непропорциональное, но… узнаваемое!..
Взрослые долго рассматривали рисунки и – друг друга, и когда пришло время расходиться, всем это показалось немного странным.
– Я вас провожу, – сказал Сергей решительно.
К «Астории» возвращались совсем другим порядком. Впереди Лёля с Марфой и при них Сергей, а Маня с Волькой позади, на порядочном расстоянии. Они несли шары.
– Слушай, – озабоченно сказала Маня Вольке, когда до подъезда гостиницы было рукой подать, – нам нужно ускориться. Он ведь наверняка сейчас будет её на свидание приглашать! А мы ничего про него не знаем. Мало ли! Может быть, он и убил тётю!
Они «ускорились», что с Маниной ногой было не так-то просто, и когда подошли, Сергей прятал в карман телефон.
– Ну, до свидания, – сказал он. Вид у него был весёлый. – Ещё увидимся.
И быстро пошел прочь, но так же быстро вернулся.
– Папку-то мою отдайте!
– Я и забыла, – спохватилась Маня.
И он ушёл уже окончательно.
– Ну что? – спросила Маня с подозрением. – Дала телефон?
Лёля кивнула.
– Он может оказаться бандитом и убийцей.
– Нет, – тут же отозвался Лёля. – Не может. Он хороший человек, замученный только. И я его совершенно не интересую.
– Оно и видно!
– Ему просто показалось, что Марфа похожа на его дочь.
– Это он так тебе сказал?
– И говорить ничего не нужно, я знаю.
– Лёлик, – сказала Маня проникновенно, – для подруги из Каргополя ты слишком разбрасываешься питерскими кавалерами.
– Нет никаких кавалеров и быть не может. – Лёля улыбнулась. – Правда, Маня. Не нужно выдумывать.
– Выдумывать – моя профессия, – возразила писательница Поливанова. – Давай чаю, что ли, выпьем. Или вина.
– Я больше не могу ни есть, ни пить, – перепугалась Лёля. – Мы же только что поужинали!
Маня махнула рукой – какая разница.
– Если можно, мы бы поднялись в номер. – Лёля словно отпрашивалась. – У Марфы так много впечатлений за сегодняшний день. Я ей почитаю, а она отдохнёт немного.
– Она слушает?
– Не знаю. Я читаю, а она сидит рядом.
Они ушли, а Маня пристроилась на любимый угловой диван с видом на Николая Первого, который так и был закрыт коробом.
Ей тоже не хотелось никакого чаю, но зато было крайне желательно, чтобы откуда-нибудь материализовался Лев Граф и сказал, что пришло время гулять с Вольдемаром.
Она достала из сумки записную книжку – самую настоящую, со страницами, с шелковой ленточкой закладки, перехваченную резинкой, чтобы не раскрывалась. Маня обожала такие записные книжки. Достала чернильную ручку с золотым колпачком. Ручки Маня тоже обожала.
Подумала и стала составлять список.
