– Развод я оформлю. А ты немедленно убирайся отсюда! Уезжай в Сибирь – там ведь у тебя есть какие-то родственники.
Напоследок Садырин спросил:
– Ко мне вопросы есть, фрау Коган?!
Рая вяло качнула головой: «нет». Он, открыв дверь, скомандовал:
– Детей ко мне!
Мальчики не сразу узнали отца. Потом первым к нему кинулся старший:
– Папочка! Теперь мы всегда будем вместе?
– Сейчас поговорим по-мужски, вот только Гриша сюда подойдет. – Генерал ревниво взглянул на младшего сына, который короткими ручонками обнимал мать.
– Пойди, это же твой папа… – шепнула Рая Грише.
Сын, приблизившись к отцу, остановился, не выражая никаких эмоций.
– Понимаешь, Сашенька, – Гришу Садырин обошел вниманием, – я все время мотаюсь то на передовую, то к Главнокомандующему. – Он кивнул на портрет Сталина. – А тебе в школу пора… Так что вы будете жить с мамой… Материально я буду вам помогать.
Саша украдкой вытер кулачком слезы и перебежал к маме. За ним поплелся ничего не понимающий Гриша…
Садырин закурил, выдержал паузу. Может, он ожидал рыданий, воплей Раисы: «Прости»?.. Нет, она молчала. Сквозь дрожащие стекла окон в помещение прорывался только рев моторов взлетавших самолетов.
Генерал энергично одернул ладно сшитый китель, сказал:
– Счастливого пути, сыны! Помните, вы – Садырины!
И, хлопнув дверью, вышел…
Черная «эмка», лавируя между воронками, неслась по разбитому шоссе в сторону Москвы. Рая с сыновьями сидела на заднем сиденье. Мальчики прилипли к боковым стеклам машины, то и дело восклицая: «Мама, гляди – подбитый танк!» «А это противотанковые ежи?» «Мам! Все дома сгорели!»…
Все вокруг напоминало о недавних страшных боях.
– Володя, – обратилась Рая к сидевшему за рулем молоденькому лейтенанту, – Крюково отсюда далеко?
– Сейчас мы его как раз в стороне оставим, а что?
– Один партизан просил весточку родителям передать. Вот и адрес. – Рая подала ему через плечо треугольник.
Володя мельком взглянул на письмо.
– Ой-ой!.. «Где эта улица, где этот дом»! – процитировал он слова песни из известного довоенного фильма «Юность Максима». – Сделать крюк до Крюково – раз плюнуть… Только боюсь, что там одни развалины и пепелища…
Мальчики в один голос заговорили:
– Может, дом дяди Савелия не спалили?..
– Мы обещали хорошему человеку, сделайте любезность – давайте заедем, – взмолилась Рая.
Лейтенант досадливо стал чесать затылок, потом решился:
– А-а-а! Ладно! Семь бед – один ответ! – Крутанул баранку, и, перескочив кювет, машина запылила по грунтовой дороге на Крюково…
В опаленном войной поселке кое-где стояли черные от копоти уцелевшие дома и деревья. Но жизнь уже пробивалась среди этих развалин: где-то стучали топоры, вжикали пилы, скрипели колеса тачек, груженных песком, известью.
Дом родителей партизана Савелия нашли не сразу. Глазастый Александр увидел на калитке прибитый кусок фанерки, а на нем углем было написано: «Зеленая 14».
«Эмка» остановилась.
– Мам! Смотри, дядя Савелий здесь! – закричал Гришутка, увидев на крыше деревянного дома мужчину, укладывавшего доску на стропила. Мужчина и вправду был вылитый Савелий, только усы и брови совсем белые.
Старик удивился приезжим, крикнул жене вниз:
– Мать! Подойди к людям, может, чего надо иль ищут кого!..
Рая сердцем почуяла, что приехали они именно туда, куда надо. В свою очередь крикнула:
– Мы от Савелия!..
За забором раздалось женское: «Ой-ой!», а старик торопливо стал спускаться вниз. Маленькая сухонькая старушка выскочила со двора, все с тем же «ой-ой» кинулась к Рае и безжизненно повисла на ней.
– Не надо… Ведь мы вам радость привезли, а вы плачете… – утешала ее Рая, не скрывая и своих слез.
Вышел из калитки и отец Савелия. Снял с головы замызганную солдатскую шапку, низко поклонился.
Гриша и Саша наперегонки, скороговоркой сообщили старикам:
– Он – хороший… он – партизан… он нас спас… он вам письмо передал!..
Старик долго не мог справиться с волнением, потом промолвил:
– Так мы ж, детушки, похоронку на сына получили… – И уже окрепшим голосом сказал жене: – Ну, ну, Маруся, хватит. Проводи людей в дом…
Лейтенант Володя спросил у Раисы:
– Вы как, надолго здесь?..
– Тебе куда приказано нас доставить?
– В какое-то общежитие.
– Ну вот: приказ ты выполнил.
– А если генерал спросит?
– Во-ло-дя! – Рая по-матерински застегнула на его гимнастерке пуговицу, сказала: – Не спросит. Он – не спросит…
– Ну, будь что будет. – От смущения лейтенант переступил с ноги на ногу: – Счастья вам… И чтоб… все обошлось…
В чистой, уютной горнице стало темнеть. Иван Петрович зажег керосиновую лампу и, подкрутив фитилек на самый малый огонь, пояснил:
– С горючим нынче туго. – Потом присел рядом с Марией Андреевной: она, потрясенная известием, лежала на диване, все еще держась за сердце. Поднял сползшее на пол одеяло и, прикрыв им жену, снова заговорил: – В тесноте – не в обиде… Судя по всему – вам некуда деться… – Он развернул треугольник письма. – А Савелий так и пишет: «Мало ли что бывает в жизни. Если им понадобится, то приютите…» Так вот: повестка дня известна, собрание считаю открытым…
