Рождественский смотрел на меня не мигая и сказал как бы про себя:
– П-п-пожалуйста, п-п-повертись еще на п-п-пупе…
На этих словах он заикался больше обычного. Очевидно, заволновался, что-то в нем заработало.
– Роба! Дорогой! – почти в отчаянии выкрикнул я. – Я хочу, чтобы между ними, героями, песня была связующим мостиком… Это… Как эхо!.. Я даже знаю, кто будет ее петь, – сказал я и обессиленно сел.
– Кто?
– Анна Герман.
Роберт вскочил.
– Всё! Не вертись! На-надоел! – И, допив водку, он быстро удалился в дом.
Я недоуменно посмотрел на тезку:
– Что, поэт обиделся?
– Нет! – счастливо улыбнулся Птичкин. – По-моему, стихи состоялись…
– А мелодия? – спросил я робко у композитора.
– Она уже давно у меня вертится…
Через пару дней Евгений Николаевич позвал меня в свой мосфильмовский кабинет (Птичкин был главным музыкальным редактором студии). Предвкушая мой восторг, он громко, очень громко, слишком громко запел:
Стихи, мелодия были превосходны!.. Но как неверно, как конкретно, без нежности, исполнил их сам сочинитель!.. Да, не всем композиторам – даже самым голосистым – дано спеть свою песню так, как это умел делать Ян Френкель. Помните его проникновенные «Вальсок», «Русское поле»?..
Я выразил Птичкину искренний восторг, но попросил его никогда и никому эту песню не петь: мало ли что – вдруг украдут… В общем, старался не обидеть его как вокалиста…
– Давай думать, как нам заполучить Анну Герман? – предложил я.
Ее голос, свирельной чистоты, нежный, легкий, хрустальный и серебристый, единственный в своем роде (боже, сколько еще прекрасных эпитетов мог бы я привести, говоря об этой изумительной певице и очаровательной женщине!), не давал мне покоя ни днем, ни ночью. Он буквально преследовал меня… Он обволакивал меня… В нем было то необъяснимо прекрасное, что требовалось для выражения чувств двух бесконечно любящих друг друга людей, разделенных страшными обстоятельствами. И эту любовь мне хотелось показать в фильме не словами или зрительными образами, а мелодией…
– Да, только она!.. Но… – Женя помолчал, потом снова произнес это злополучное «но»: – Но ведь Аня живет в Польше… Да и потом, она только-только пришла в себя после тяжких травм, полученных в той автокатастрофе в Италии… Да и понравится ли ей песня?!
Аня приехала в Москву. (О том, как проходили наши переговоры, я не раз рассказывал в посвященных Анне Герман телепередачах, подготовленных уже после ее смерти.)
И вот мы в Доме звукозаписи. Оркестранты встретили певицу с чувством искренней симпатии, почитания: мужчины встали, женщины постукивали смычками по пюпитрам. Аня, взволнованная, не скрывая своей радости от приема, несколько раз смущенно поклонилась.
Высокая, стройная, белокурая, сероглазая Герман стала у микрофона. Без малейшего напряжения, просто и естественно, так, как дышит сама природа, полился ее божественный голос.
Оркестр вдруг заиграл невпопад и умолк: через стекло из аппаратной мы увидели, как женщины – кто украдкой, а кто и открыто – вытирали слезы…
Записали Анино соло. Записали и дуэт – как вариант – с Львом Лещенко. Не мог я лишить зрителя того наслаждения, которое испытал сам, – решил взять в фильм оба варианта.
Последний дубль… Овация… такое с музыкантами в рабочей обстановке я видел впервые. А может, и в последний раз…
Благодарно обнимая композитора, я шепнул:
– Теперь ты понял, что написал?
– Скажи честно, ты
– Да, Женя,
– Видишь, значит, не зря ты тогда «вертелся на пупе»!..
И оба, как мальчишки, рассмеялись, вытирая текущие по щекам слезы… Это были слезы любви к Анечке Герман.
Назначена запись песни Евгения Птичкина «Даль великая» к фильму «Любовь земная». В аппаратной, в оркестре все готовы. А Иосифа Кобзона все нет. Терпеливо ждем… Музыканты – народ добрый, но и позубоскалить горазды… Ну, и пошло!
– В такую погоду звезда и нос из-под одеяла не покажет…
– Звезда – она себя уважает…
– Не отведать ли нам буфет, господа?
Так хиханьками да хаханьками забавляли себя оркестранты. Занервничал и я. Взглянул на ассистентку.
– Два раза звонила… Телефон молчит!.. – оправдывалась Лидия Ивановна.
С нетерпением взглянул в окно. Погода и впрямь немыслимо слякотная: снег с дождем и ветром.
Врывается Иосиф Давидович, весь мокрый и грязный.
– Извините, попал в аварию!.. Я бы раньше прибежал, но чертовски скользко. – Он рассмеялся и добавил из «Горя от ума»: – «И падал сколько раз!..» Можно репетицию? Я готов.
Его искренность, виноватая улыбка как рукой сняли напряжение в зале. С ходу, надев наушники, вдохновенно и дерзко он заполнил тонстудию своим изумительным баритоном. Оркестранты выразили свое одобрение певцу, постукивая смычками по инструментам.
– Спасибо, – сказали мы с композитором, – можно писать.
– Нет, нет! Что вы! – не согласился Кобзон.
Опять репетиция…
– Запись! – предлагает дирижер.
– Нет! – противится певец.
Репетиция… Песня поистине приобретает живую плоть.
