Кинематограф долгое время был в Советском Союзе высокодоходной отраслью народного хозяйства. Когда говорят, что кино кормило медицину и образование – это вовсе не преувеличение, однако к середине 80-х доходы от кинематографа сравнялись с расходами на него, и такое положение начинало беспокоить финансовые власти страны.
Сценаристы, режиссёры даже не задумывались о «кассовом успехе», а то и наоборот – добивались противоположного эффекта: снимешь что-нибудь туманно-заковыристое, и тогда тебя похвалят коллеги, поощрят критики.
По большому счёту не существовало прямой связи между заработком режиссёра и доходом от снятой им картины. Присваивалась вторая категория, режиссёр получал свои 6 000 рублей постановочного вознаграждения и на эти деньги можно было при экономном образе жизни пару лет протянуть до следующей работы.
Забавно, но Тарковский пребывал в абсолютной уверенности, что его картины выпускаются недостаточным количеством копий, что они могли бы конкурировать с самыми популярными фильмами советского проката, если бы распространялись так же широко, как, например, «Война и мир» или «Бриллиантовая рука». Андрей Арсеньевич полагал, будто начальство его зажимает, искусственно сокращая аудиторию, злонамеренно мешает зрителю познакомиться с его творениями.
Любопытно и то, что большинство адептов авторского кино, оказываясь на Западе, пересматривали взгляды на природу элитарного искусства. Жизнь в странах капитализма довольно скоро заставляла их приспосабливаться к новым условиям, потому что в Америке, например, замыслов в жанре авторского кино просто не понимали.
Помню, как в Лос-Анджелесе в конце 80-х я встретился с Радиком Нахапетовым. Он уехал в США, пытался найти себя в Голливуде, фонтанировал идеями и энергично искал встреч с продюсерами. Мы выпивали с ним в гостинице, он рассказывал о своём новом опыте, о том, как непросто убедить местных кинопроизводителей: ты им о замысле бергмановского масштаба, а они тебе: «Ах, оставьте Бергмана для Европы!»
У Радика была идея фильма, в котором использовался ход, казавшийся ему настоящим откровением: герой летит в самолёте и вспоминает свою жизнь. Знакомясь со сценарием Радика, американский продюсер отреагировал, не особо церемонясь:
– Послушайте, но это же скучно! Я уже несколько страниц прочитал, а ничего не происходит…
Радик убеждал продюсера, эмоционально рассуждал о преимуществах своего оригинального решения, на что собеседник ответил:
– Ну, допустим… Ваш герой приезжает в аэропорт, сдаёт багаж, идёт в самолёт, садится в кресло… Допустим, хотя это и бесконечно долго у вас тянется… А давайте сделаем так: когда самолёт наберёт высоту, мимо главного героя будет проходить стюардесса и незаметно для остальных пассажиров легонечко уколет его булавочкой в плечо…
– Какой ещё булавочкой? Зачем? – спросил Радик, искренне недоумевая.
– Неважно! Главное, мы зрителя на эту булавочку подцепили. Теперь он станет размышлять, что же тут такое случилось, будет ждать развития… А у вас? Человек летит, потом засыпает, потом просыпается, потом по лицу можно понять, что он задумался о чём-то важном, и только после всего этого необязательного набора подробностей начинается рассказ – идут воспоминания… А зритель уже ушёл из кинотеатра, приговаривая, что ему показали какую-то ерунду…
Мне эта история про булавочку очень понравилась. Кстати, в подобном ключе рассуждал и Михаил Ильич Ромм, часто повторяя любимое определение: «Драматургия – это способ два часа удержать зрителя на одном месте…» Я всегда придерживался такого подхода, понимая, что нужна интрига, что необходимо увлечь зрителя. Я исходил из юношеского ощущения, возникшего давным-давно, когда ещё только начинал знакомиться с искусством в самых разных его проявлениях. Берёшь, например, в руки книгу и уже не можешь оторваться. Даёшь себе зарок лечь спать, когда закончится глава, но засыпаешь только под утро. Или помню, как я в один из первых приездов в Москву шёл по залам Пушкинского музея мимо Рембрандта, Рубенса, Ван Дейка, уныло всматриваясь в библейские и античные сюжеты, занимаясь самовнушением: «Да, да, это великие имена!» И тут оказался в зале импрессионистов, где вся скука улетучилась, где как будто распахнулись окна и помещение наполнилось свежим воздухом, где уже не требовалось себя заставлять наслаждаться искусством – оно полностью овладевало тобой. Такая же история часто случалась и в кино: когда на экране происходило нечто удивительное, заставившее тебя жадно всматриваться в световую проекцию на белой ткани, внимательно следить за происходящим, но и после сеанса ощущение чуда не оставляло, хотелось поговорить о фильме с друзьями, увидеть его снова.
